Не дожидаясь команды, Афанасий взял в руки коротенькое, тоже дюралевое весло с гибкой пластмассовой лопастью на конце. Грести им было неудобно и даже опасно — мешал высокий, идущий углом борт, но Афанасий все же выровнял лодку и уже наметил на берегу место, куда можно будет пристать. Николай его не останавливал, молча копался в моторе, явно досадуя, что так хорошо начавшаяся поездка срывается. На берегу он, правда, немного успокоился, разложил рядом с лодкой инструменты и, принимаясь за мотор уже основательно, попросил Афанасия:
— Ты отдохни малость, отец, я быстро.
Афанасий не стал ему мешать: потихоньку прошелся по берегу, опять припоминая все, что здесь было раньше: луговая ли тропинка, родниковое ли озерцо… или стояла, низко клонясь к земле, ветла. Но почему-то ничего не вспоминалось: размеренные наплывы и удары волн о береговой песок никак не давали сосредоточиться, путали и гасили мысли.
— Я, пожалуй, пойду домой, — неожиданно сказал он Николаю.
— Почему? — не сумел тот скрыть своей обиды.
— Устал что-то…
Николай рванул на себя шнур; мотор вроде бы всхлипнул, «схватился», но потом опять заглох, обдав Николая ядовито-синим угарным дымом.
— Как хочешь, — отпустил Николай Афанасия.
Несколько минут Афанасий постоял еще возле лодки, невидимо борясь с собой, чувствуя, что ему, наверное, сейчас лучше бы остаться… Но так и не остался…
По вязкому илистому песку Афанасий пошел вдоль моря, с каждым шагом все больше и больше забирая вправо, к далеко виднеющемуся асфальту и остановке автобуса.
Звук приближающейся моторки догнал его возле самого моста, но Афанасий замедлил шаг лишь на одно мгновение, оглянулся, а потом пошел дальше, кутаясь от ветра в старенькую, изношенную фуфайку.
В декабре, когда ударили первые морозы, море застыло, считай, в одну ночь, не то что река, которая всегда сопротивлялась холодам, бурлила в иную зиму почти до Нового года, несла вниз по течению прозрачные хрупкие льдинки. Афанасий долго удивлялся: по его понятиям, море должно было устоять перед первыми, еще пробными морозами. Но оно не устояло, покрылось от края до края сплошным негнущимся льдом, и уже через несколько дней на него выбрались первые рыбаки.
Случалось, что и на реке кое-кто баловался подледным ловом (Володя вон даже несколько раз таскал на него Афанасия), но вообще-то деревенские мужики считали такое занятие несерьезным. А теперь, глядя на городских заезжих рыбаков, они тоже понакупили ящиков со снастями, обзавелись ледорубами, коловоротами и по воскресным дням выходили на морской, кое-где уже занесенный снегом лед.
Проезжая на Горбунке берегом моря, Афанасий не раз видел, как они обосновывались настоящими лежбищами, закутанные кто во что горазд: в старые военные тулупы, в брезентовые плащи с башлыками, в телогрейки на меху. Афанасий вначале не понимал их, жалел: чего сидеть на морозе, прячась в полиэтиленовом мешке, мерзнуть ради двух-трех ершей или окунишек. А потом вдруг и сам поддался наваждению, купил зеленый рыбацкий ящичек…
Зимой Николай зачастил в Старые Озера: и один, и со всем семейством. Афанасий к этому времени немного подобрел к нему. Может быть, потому, что море сейчас было совсем иным, чем летом: оно во всем походило на занесенный снегами зимний луг. Афанасию иногда даже казалось, что ударь пешней — и под снегом окажется не лед, а подмерзшая луговая трава, торфяник.
Несколько раз Афанасий вместе с Николаем и Володей ходил на подледный лов. Сидя при закатном солнышке над лункой и время от времени подергивая леску, он старался не портить Николаю настроение, не задевать его пустыми, ненужными разговорами. А тот тоже помалкивал, должно быть надеясь, что Афанасий, живя возле моря, сам постепенно убедится, что ничего опасного, злого оно в себе не таит.
Крепко надеялся на это и Афанасий…
Но не успели они вдоволь порыбачить, не успели оглянуться, а первая морская зима уже прошла. Снега почернели, начали оседать, прогибаться, с крыш закапало, во дворе и в саду потекли ручейки, напоминая о скорой распутице, ледоходе.
Приближение весны, начало ледохода Афанасий всегда чувствовал еще загодя, определял по разным старинным приметам. Вдруг ни с того ни с сего в конце февраля дохнет в лугах таким по-весеннему чистым и свежим воздухом, что прямо перехватит тебе дыхание, а голова, словно захмелев, пойдет кругом. Или глядишь — другая примета: льды на реке начнут подниматься, темнеть, а подо льдами заволнуется, готовясь к раннему нересту, рыба. Потом третья: как-то совсем по-иному зашумит на ветру камыш, забьются в низинах роднички, по-иному заскрипят в конце огорода старые тополя.
Не спалось всегда Афанасию в эти первые весенние ночи. Он то и дело выходил к реке, слушал, как она вздыхает, как просыпается после долгого зимнего сна, как откуда-то из самых ее верховьев все катится и катится, приближаясь к Старым Озерам, ледолом. Река вся гудит, стонет, почерневшие льды поднимаются иногда чуть ли не вровень с берегами, верховой ветер рвет и ломает деревья. От его порывов начинают сами собой раскачиваться и звенеть на тополях качели.
И вдруг в предрассветной синеве все на минуту успокоится, замрет, вконец истомившись в этой весенней ночной борьбе. А в следующее мгновение река, собрав воедино все свои силы, колыхнется между двумя берегами, да так, что льды не выдержат, затрещат. Вдоль и поперек побегут по ним глубокие, хорошо различимые даже в темноте трещины — и уже ничто не может сдержать напора реки: она бурлит, пенится, разворачивает по течению льдины и несет их мимо Старых Озер. В эти минуты всегда слышится Афанасию, как где-то далеко-далеко кричат и курлычут, возвращаясь домой из жарких стран, журавли…
В этом году все было вроде бы точно так же. Афанасий поднимался среди ночи, выходил на лед, помечая себе дорогу пешней, слушал, как гудит над морем ветер-верховник, как кричат высоко в небе журавли, как вызванивает каждой веточкой сухой камыш.
Но настоящего ледохода Афанасий так и не увидел. Лед на море от весеннего солнца чернел, набухал, но с места не стронулся, а начал постепенно стаивать, тонуть в мутной, считающейся теперь морской воде. Лишь на самой середине моря, где раньше была река, Афанасий заметил несколько небольших льдин, которые медленно, словно нехотя, плыли в сторону плотины. На ледоход это, конечно, походило мало…
Чтоб зря себя не мучить и при случае не выдать Николаю своего настроения, Афанасий все весенние дни проводил в лесу.
Горбунок, радуясь первой пробившейся травке, клейким, готовым вот-вот раскрыться почкам на ежевике, бежал неостановимо, бойко, пугал своим пофыркиванием любопытных сусликов, которые с утра дежурили над норками.
Лес оживал, наполнялся весенней пробуждающейся жизнью. В ольшаниках ремонтировали гнезда, о чем-то кричали, спорили вороны, в зарослях мелколесья стрекотали сороки, из полей, уже освободившихся от снега и дожидающихся пахоты, мчались в село за добычей грачи и галки. На лесных полянках, почуяв раннее тепло, уже порхали бабочки: желтые, голубые, темно-красные с фонариками на крылышках. Одна из них по неосторожности села на холку Горбунку, и Афанасий несколько минут любовался ее бархатным одеянием.
В сосновом лесу, в еловых борах весна начиналась по-своему. Хвоя с наступлением тепла помолодела, налилась свежей зеленью, иголки на ней заострились и при малейшем прикосновении грозно, по-боевому топорщились, словно не хотели никого к себе подпускать. Худенькие вылинявшие белки потеряли свою прежнюю осторожность и иногда выбегали на дорогу, едва не попадая под копыта Горбунку. Несколько раз Афанасий слышал, как совы и филины, должно быть путая день с ночью, ухают, пугают своим криком лесных обитателей. На высоких тополях у подножья Великих гор Афанасия всегда встречали два лесных голубя — горлицы. Он останавливал Горбунка, чтобы послушать, как они по-человечьи разговаривают друг с дружкой, перекликаются.
Земля уже везде оттаяла, вдоволь напиталась талой водой, весенними обильными дождями. На старых сосновых вырубках, быть может, даже чуть раньше положенного срока начала пробиваться крапива; то там, то здесь под кустами боярышника зазеленели крохотные листочки земляники; в низинах, освобождаясь от снега, набухли белесые подушечки мха. Но больше всего Афанасия радовали березы и клены на вершине Великих гор. Они еще месяц назад почуяли приход весны, пробудились от зимней спячки, наполнились терпким прозрачным соком. В одной из берез Афанасий проделал небольшую дырочку, вставил туда вишневый желобок, и тяжелые капельки начали медленно стекать по нему в алюминиевую фляжку, которую Афанасий всегда носил с собой в лесу.