В кабинке, возле которой стоял насос, кто-то негромко застонал, зашевелился. Мать вздохнула, отпустила Николаеву руку.
— Девочка там умирает, восемнадцати лет. Свадьбу думали справлять Первого мая, а тут эта страшная болезнь.
Николай промолчал. А мать, поправив на груди одеяло, вдруг начала просить его:
— Забери меня отсюда, Коля. Поедем домой на свежий воздух. Душа болит: как там корова, огород?
— Да брось ты, мать, про огород, — принялся утешать ее Николай. — Засеют.
— А корова?
И с коровой ничего не случится. Соня приглянет.
Мать снова вздохнула, прислушалась, как стонет девчонка, как монотонно и равнодушно стучит насосик, помогая ей жить последние дни и часы жизни. И вдруг мать, совсем неожиданно для Николая, уснула. Он на мгновение отвернулся, чтобы поправить халат, который сполз с плеча, как мать уже спала, чуть склонив набок голову. Николаю можно было потихоньку уйти, но он остался сидеть возле матери, как будто старался за эти недолгие минуты наверстать те упущенные годы, которые провел без нее.
За всю свою жизнь мать ни разу толком не выспалась. Зимой и летом она неизменно вставала в половине пятого, чтоб успеть до восьми часов, когда надо бежать в школу на уроки, подоить корову, накормить кабана, кур, вытопить печь. Лишь иногда летом, в самую жару, она прилегала в прохладной кладовке, на старой, выброшенной туда кровати. И этих двадцати минут ей хватало, чтоб, не приседая, хлопотать по хозяйству часов до десяти — одиннадцати. В последние два года, приезжая на зиму к Николаю, мать не переменила своей привычки: вставала ни свет ни заря и, стараясь никого не разбудить, начинала готовить завтрак. Николай и Валентина пробовали отговорить ее, но мать лишь улыбалась:
— Кто рано встает, тому бог дает, а кто долго спит, тому и бог не велит.
Она по-деревенски каждый день варила свежий суп, пекла оладьи, не признавая вчерашней остывшей еды. Отправив Николая и Валентину на работу, мать обязательно находила себе какое-нибудь занятие: трясла половики, мыла полы, вываривала на плитке белье, сокрушаясь, что вода в водохранилище, которое начиналось сразу за их домом, грязная, стоячая и полоскать в ней белье никак нельзя. В городской жизни мать больше всего не любила магазинов, очередей, суетной толкотни возле прилавков. Ей в два раза было легче съездить за какой-либо морковкой или кочаном капусты через весь город на базар, чем терять время без толку в очереди.
Николай поправил в ногах матери одеяло и осторожно вышел из палаты. Старушка няня, дремавшая в вестибюле в кресле, провела его до двери. Маленькая, сухонькая, гулко шлепая по ступенькам разношенными сандалиями, она утешала, уговаривала его:
— Выдюжит, сынок. Молодая еще.
Николаю от этого старушечьего участия стало как-то легче, спокойней на душе. Он улыбнулся ей в ответ, попрощался и пошел к остановке троллейбуса без прежнего чувства растерянности и тревоги, которое вот уже почти целые сутки не оставляло его ни на минуту. Действительно, болеют люди и похуже, и потяжелей и ничего — выздоравливают. Полежит мать недельку-другую, а потом поднимется и будет, как тогда, после аппендицита, посмеиваться над собой: «Надо же, весна, а я разнежилась, расхворалась».
Дома Николая ждал Борис. Он сидел на кухне и о чем-то разговаривал с Валентиной. Увидев Николая, Борис не поднялся, не подал ему руки, как делал это обычно, а лишь посмотрел в упор, испытующе и как-то по-докторски безжалостно. Николай постарался не придать этому его взгляду особого значения. Борис и раньше не умел смотреть мягко, что при его работе и неудивительно. Зато Валентина сразу выдала свою тревогу, недоброе предчувствие.
— Борис говорит, надо оперировать.
— Опухоль?
— Возможно, — отодвинул в сторону стоявшую перед ним чашку Борис.
Николай присел на кухне, но не рядом с ними, а чуть в сторонке, возле окна.
— Когда операция?
— Завтра.
Валентина заплакала, но негромко, не тяжело, словно боялась, что своим преждевременным плачем накличет какую либо новую беду.
— Пока волноваться нечего, — попробовал успокоить ее Борис — После таких операций живут до ста лет.
— Правда, Боря? — сквозь слезы улыбнулась Валентина.
— Правда.
Без матери на кухне стало как-то неуютно, пусто, казалось, она вся нахолодала, отсырела. Сервант, холодильник, табуретки и вообще все вещи как будто сдвинулись со своих мест и теперь стояли в растерянности и недоумении.
Приехав осенью, мать первым делом побелила на кухне. Это в городской жизни привыкли делать ремонт раз в два-три года. Побелят из пылесоса потолок, оклеят новыми обоями стены, покрасят полы, окна и живут до следующего ремонта, хотя на кухне иногда копоти в палец. Николай с Валентиной тоже так жили. А вот мать в деревне белила на кухне почти каждый месяц. Отдышавшись несколько дней после дороги, она купила в хозяйственном магазине щетку, долго выпаривала ее в ванне, жалея, что не захватила из дому свою, уже бывшую в работе, и принялась наводить порядок. Побелила раз, потом второй, чуть добавив в мел синьки, вымыла окна, полы, полила на серванте зачахшую было фиалку. Мать цветы любила. Дома у них и на подоконниках, и на столе, и даже на лежанке — везде цветы: огонек, кактус, столетник, китайская роза. Каждый свой день мать начинала с того, что вытирала запотевшие за ночь окна и поливала цветы. Она и здесь, в городе, не изменила своей привычке. Окна у нее всегда сияли, протертые до синевы специально заведенной тряпочкой, и фиалка вскоре ожила, а через месяц на ней появились бледно-розовые, величиной с двухкопеечную монету цветочки. Мать не могла нарадоваться на нее и даже отсадила для себя, для дома, небольшой росточек.
— Я, пожалуй, пойду, — поднялся Борис.
— А может, посидишь еще немного? — стала просить его Валентина.
— Нет, пойду. Завтра трудный день.
— Да, конечно, — пошел провожать его в коридор Николай.
Он подал Борису плащ, шляпу, открыл дверь, но в последний момент не выдержал и, оглянувшись на Валентину прямо спросил:
— И все-таки, есть надежда?
— Есть. Анализы неплохие.
— Ты на операции не будешь?
— Нет, у меня своя работа.
Николай смутился, работа у Бориса действительно иная, с живыми он дела не имеет.
— Позвони завтра.
— Позвоню, часа в два. Ждите.
Легко, по-спортивному Борис стал спускаться по ступенькам вниз, словно старался как можно скорее уйти от Николая, от его расспросов и просьб.
Познакомились они с Борисом в армии в самом начале службы. Сержантская школа, в которую они попали, только формировалась, и у нее еще не было необходимого запаса учебных макетов, всевозможного снаряжения, техники и даже постельных принадлежностей. Поэтому в первый же день, едва успев переодеть, новобранцев увезли в поле к громадным скирдам соломы, где они должны были набивать матрацы. Стояла уже поздняя, дождливая осень. Машины к скирдам не доходили, и солдаты, выстроившись цепочкой, таскали матрацы к узенькой проселочной дороге. Здесь, идя друг за другом, они впервые и разговорились. А потом сержант неожиданно оставил их вдвоем караулить матрацы до глубокой ночи, потому что машины где-то застряли в непролазной черноземной грязи.
Забравшись в скирду соломы, Николай с Борисом не очень зорко несли свою первую солдатскую службу, больше разговаривали, вспоминали гражданскую жизнь. Вернее, вспоминал и разговаривал Николай, а Борис слушал и лишь в самом конце обмолвился, что он детдомовский и что родители его погибли во время войны.
Николай написал про Бориса матери, и она, частенько присылая посылки, вкладывала туда что-нибудь специально для него: то домашние коржики, то горсть тыквенных семечек, то шерстяные самовязаные носки, хотя в армии их носить не полагалось.
Приехав в город, мать с Борисом быстро подружилась. Случалось, они засиживались на кухне допоздна, обсуждая бог знает какие вопросы. Мать умела его разговорить…
Неожиданно на ходиках, висевших над холодильником, открылась дверца, оттуда выглянула крошечная кукушка и прокуковала один раз. Час ночи. Пора было ложиться, ведь неизвестно еще, какой завтра выпадет день, но Николай все сидел и сидел на кухне, слушал, как бойко и весело постукивают ходики. Было так тихо, что иногда ему даже казалось, будто он слышит, как внутри часов копошится в своем гнездышке кукушка, готовясь опять выглянуть из окошка и отсчитать истаявшие, убежавшие куда-то в ночь, в неизвестность минуты.