Церквушка эта была памятна для Афанасия. Здесь, говорят, его крестили, сюда он бегал мальчишкой в вербное воскресенье за «святою» лозой, здесь озорничал тайком от родителей во время всенощной, здесь же перед самой войной обвенчался с Екатериной Матвеевной. В то давнее теперь время молодые не стали противиться родителям, согласились на все, что те требовали — им главное было, чтоб скорее вместе… Но теперь, на старости лет, они, признаться, не жалеют об этом венчании. Запомнилось оно им. И не столько тем, как водил их священник вокруг аналоя, как держали над их головами свадебные венцы, сколько тем, что на миру, при народе поклялись Афанасий и Екатерина Матвеевна любить и беречь друг друга до самой старости, до последнего своего часа. Обещание их оказалось крепким, через все испытания они прошли: через войну и горе, через всякие послевоенные беды и неурожаи, а вот ни разу не огорчили, не обидели один другого…
Закрыли церквушку уже в пятидесятые годы. Так и то сказать, последний попик оказался совсем уж человеком никчемным — пьющим. На что старушки терпеливые в вере, а и те, глядя на него, жаловались: «Господи, за что ж нам такое наказание?!» Церквушку хотели было вначале разрушить, взорвать, как в те времена не раз, говорят, делалось в других местах. Но потом удержались, сняли только позолоту с куполов да и оставили в покое…
А не так давно вдруг оказалось, что церквушке этой цены нет. Что она едва ли не самая древняя во всей округе да еще и построена и расписана какими-то известными мастерами.
Церквушку кинулись ремонтировать: поставили леса, завезли кирпич и дерево. А потом неожиданно все застопорилось на долгие годы: то ли денег не хватило, то ли еще по какой причине…
Но надежда все-таки у староозерцев жила. Думали они: рано или поздно, а дело все же с места стронется, церквушку отремонтируют, и станет она опить глядеться в ясные воды золочеными маковками.
Надеялся на это и Афанасий.
И вот — на тебе — падает церквушка, оседает в землю, и ничем ее уже, судя по всему, не спасешь.
Афанасий это сразу понял, как только заглянул в церковные окна. Весь подвал в ней был затоплен грунтовыми водами, штукатурка во многих местах пообвалилась, святые лики, рисованные мастерами на стенах, глядели скорбно, уныло. Несло из церковных окон, словно из Володиного погреба, гнилью и тленом.
Афанасий отошел к колокольне, окинул ее взглядом от затопленного основания до самой макушки, до дубовых нестареющих перекрытий, на которых когда-то висели колокола. Голова у него закружилась, глаза от высокой поднебесной синевы затуманились, и Афанасию показалось, что колоколенка еще больше накренилась и куда-то плывет, падает, обгоняя осенние дымные облака.
— Чего ищешь? — неожиданно окликнул его кто-то за спиной.
Афанасий оглянулся и увидел перед собой крохотного, высохшего, как сосновая щенка, старичка Гулену. Грешным делом, Афанасий думал, что он давным-давно помер, а он, надо же, топает еще понемногу, живет…
— Да вот, любуюсь, — со вздохом ответил Афанасий.
— Полюбоваться есть на что, — оперся рядышком на посошок Гулена. — Вишь, какая была красавица?
Афанасий невольно улыбнулся его словам, хотя, признаться, на душе у него было совсем невесело. Какая уж тут красавица, один след остался от ее прежней красоты.
Гулена стоял рядом и, чувствовалось, ожидал продолжения разговора, беседы. Афанасий не стал его обижать, спросил с интересом и уважением:
— А ты здесь что делаешь?
— Я-то? — весь встрепенулся Гулена. — Я охраняю теперь.
— И кого же, если не секрет?
— Церковь, понятно. Читай, что вон там на таблице написано.
Афанасий подошел к церковному крылечку и чуть в стороне над окном обнаружил дубовую доску, на которой были выжжены слова:
Памятник архитектуры XVI века.
Охраняется государством.
— Ну, и долго ты собираешься охранять?! — крикнул он Гулене, боясь, что тот не расслышит.
— А пока не помру.
— Тогда живи подольше. Тут охраны на две жизни хватит.
— Это мы запросто, — все-таки, должно быть, не понял Афанасиевых слов Гулена. — Это нам ничего не стоит.
Он вдруг сорвался с места и бойко засеменил по тропинке к домам, наказав Афанасию ждать его.
Афанасий остался один. Он еще раз посмотрел на колокольню, еще раз заглянул в церковный подвал, где грунтовые воды плескались вровень с узенькими, похожими на бойницы окошками, и совсем опечалился. Ну, ладно, гибнут везде по побережью дома, народ разбегается из них кто куда. В город вон, газеты пишут, требуется переселить почти две тысячи семей. И все ж таки дело это поправимое. Рядом с уже построенными кварталами возведут новые, людей туда переселят, спасут. Старики и старухи, конечно, поплачут, погорюют по бывшим своим дедовским подворьям, а потом и привыкнут. Человек ко всему привыкает… А вот как быть с такими строениями, как эта церквушка?! Заново их теперь уже не отстроишь, не возведешь! Неужто Николай и другие начальники об этом ни разу не подумали, когда только затевали свои дела с морем?.. Ведь память людская живет в этих церквушках, красота… Но, стало быть, не подумали, коль допустили их до такого вот разрушения…
Пока Афанасий стоял так на бугорке, словно на лобном месте, Гулена вернулся назад, придерживая в одном кармане бутылку вина, а в другом — два граненых полустаканчика.
— Ну что, причастимся? — весело засуетился он.
— Да я что-то не хочу, — попробовал отказаться Афанасий, по Гулена опять слов его не расслышал, ловко разлил вино и уже стоял с полустаканчиками наготове:
— Бери! Замочим строение, чтобы стояло, не падало.
— Оно и так уже замочено по самые окна, — усмехнулся Афанасий.
— Бери, бери, — ехидно подмигнул ему Гулена, давний любитель выпивок и гульбищ. — Наше дело охранное — главное, чтоб замки были целы!
Афанасий снова усмехнулся, чокнулся с Гуленой, который нетерпеливо тянулся к нему своим полустаканчиком, и выпил.
Вино показалось ему каким-то приторным, переслащенным, но он не сказал об этом Гулене, осторожно приладил полустаканчик на крылечке и спросил:
— Как живешь-можешь, дед Гулена?
— Ого-го, Афанасий Ильич, — весело повел посоловелыми глазами тот. — Живу-здравствую!
Афанасий постоял немного рядом, закусывая вино краюшкой хлеба и луком, которые заботливый Гулена тоже достал из кармана, а потом перевел разговор на другое:
— Начальство здесь какое-либо бывает?
— Чего? — приставил к уху ладонь Гулена.
— Начальники, говорю, сюда какие-нибудь наведываются? — повторил Афанасий.
— Ах, начальники! А как же — наведываются. Иван Алексеевич приезжает, папироски мы с ним курим…
— А Николай мой не бывает? — чуть помедлив, спросил Афанасий.
— Не-е, ни разу не был, — тоже не торопясь ответил Гулена и опять засуетился возле бутылки, начал разливать по второму полустаканчику.
Афанасий слушал его безумолкную скороговорку насчет жизни и веселья, не всегда к месту вставлял слово-другое, а сам все смотрел и смотрел на церквушку, вспоминая и детские свои игры, и венчание с Екатериной Матвеевной, и скорбные деревенские отпевания, которые тоже свершались здесь же, под этими сводами…
Второй полустаканчик Афанасий выпил поспешно, торопливо и, не дав Гулене как следует разговориться, вдруг пошел назад к лодке по топкой, заросшей подорожником тропинке.
Гулена кричал ему что-то вслед, махал посошком, но Афанасий не отзывался. Он быстро столкнул лодку на воду, навалился на весло и начал выгребать подальше от берега. Оглянулся назад он лишь на самой середине моря, откуда церквушка казалась совсем уже маленькой, а Гулену и вовсе не было видно…
Володя заходил теперь к Афанасию совсем редко. В доме у него по-прежнему не ладилось. Петька все болел и болел, рос худеньким, бледным, как картофельный росток. Надежда, глядя на него, тоже чахла, худела. Володю она больше не корила, не настаивала на отъезде, а лишь молча, в одиночку плакала.