Когда Гарри вошел в библиотеку и увидел ее, что-то в ее внешности заставило его вздрогнуть. Она была мало похожа на элегантную, всю в бриллиантах маркизу де Шартелье, к которой он так привык. Она была, как всегда, восхитительна, но все же некоторая суровость во всем ее облике придавала ей какую-то новую и необычную таинственность. Он не ожидал увидеть ее такой. Он предполагал встретиться с блестящей чувственной Еленой, готовой кинуться в его объятия. Он желал неистового огня, вскипающего подо льдом. А эта удивительная незнакомка, без тени улыбки на лице, заставляла его чувствовать некоторую робость.
Именно так ощущал себя Гарри с момента приезда в Пилларз. Хотя он несказанно обрадовался и был очарован молодой красавицей, ожидающей его приезда в теплом, напоенном солнцем доме, полном цветов. Он боялся, что застанет Пилларз наводненным призраками и погруженным в могильный холод. И посмеялся над своими дурными предчувствиями.
— Вначале я не мог понять, почему вы пожелали встретиться со мной здесь, — сказал он Елене, — но сейчас мне очень нравится этот дом. Он кажется мне приятным, впрочем, как и любой другой, где мы были бы совершенно одни и никто не нарушал бы наш покой.
Она улыбнулась ему той загадочной улыбкой, которая никогда не переставала интриговать его. Гарри пребывал в превосходном расположении духа, был взволнован, как мальчишка, стараясь понравиться ей; пылкий, великодушный, полный жизненных сил и веселья.
Он привез ей огромную позолоченную корзину прекрасных цветов, конфеты в изысканных бонбоньерках, перевязанных лентами, большую корзину с лакомствами, которых, как он знал, нельзя будет найти в этом заброшенном уголке Эссекса. И много других подарков он возложил к ее ногам, а затем, покрывая страстными поцелуями ее руки, повел себя так, словно весь мир вокруг не существовал.
Его поведение, которое при других обстоятельствах очаровало бы любую женщину, одновременно и поразило и привело в гнев Елену. Он показался ей чудовищно дерзким. Ее сердце ожесточилось против этого пылкого молодого красавца, несмотря на его щедрые знаки внимания. Да как он смел вести себя с ней подобным образом, с негодованием думала она. И даже здесь, в этом доме, где он подло бросил ее, обрекая на ужасную судьбу, он не произнес ни единого слова раскаяния! У него совершенно нет совести! И этот грех она не могла простить, эту его почти сумасшедшую попытку зачеркнуть прошлое; эту игру в настоящее время, на которой он так упорно настаивал. Когда она наблюдала за ним и слушала его — а он изливал на нее целый поток слов о том, какую радость испытывает от возможности увидеться с ней, какой не имеющей себе равных любовью пылает, — она решила, что поняла его. Воспоминания о Фауне и прошлом для него равны признанию, а это испортило бы ему все. Ведь для него куда удобнее жить настоящим и ощущать себя признанным любовником маркизы де Шартелье. Кроме всего прочего, он оказался и трусом. Ибо не желал лицом к лицу встретиться с неприятной правдой, особенно если эта правда вредила ему самому.
Итак, часы их свидания проносились, не принося взаимопонимания и гармонии, не считая того, что никто из них не мог бы отрицать страшного и мощного магнетизма желания, охватившего их.
До наступления темноты Гарри настоял на том, чтобы Елена закуталась в меховой плащ и они спустились к озеру. Сейчас оно казалось пурпурным и блестело, словно металл. В нем отражались хрупкие березки. Две чомги[52] стремительно скользнули по водной глади и тут же исчезли. Совсем близко росли красивые буки. Пастбище, простирающееся за озером, лежало в полнейшем спокойствии и тишине.
— Весна придает этому месту особое очарование, — произнес Гарри, обнимая Елену за талию и привлекая к себе. — А вы, возлюбленная моя, околдовываете Пилларз еще сильнее, чем весна. И с каждым часом я все больше радуюсь, что мы оказались именно здесь.
Она прищурилась и промолчала. Какой-то частью своего существа она ощущала полную опустошенность и безнадежное желание того, что никогда не может сбыться: чтобы она была не Фауной и не Еленой, а обыкновенной деревенской девушкой и стояла бы здесь на берегу с простым парнем. Гарри продолжал говорить, какое-то нервное волнение побуждало его к этому, хотя он не знал, насколько далек от понимания реальности.
— А когда впервые вам в голову пришла эта мысль? Кто рассказал вам об имении Пилларз? — настойчиво спрашивал он.
Она гневно отстранила его руку.
— Вам же прекрасно известно об этом, Гарри, — проговорила она и смерила его суровым взглядом.
Он был без парика, его пышные волосы, завязанные сзади, выглядели естественно, как ей нравилось когда-то. Он был одет в свои любимые цвета и знал, что такие наряды очень идут ему — прекрасно сшитый зеленый камзол с высоким стоячим воротником и большими карманами, панталоны до колен и шелковые чулки (Гарри по праву гордился своими прекрасными стройными ногами). О, до чего же он красив, да, он очаровательнее любого мужчины, которого когда-либо видела Елена. Ей встречались мужчины умнее, богаче и намного выше по положению в обществе. Но ни у кого из них не было таких глаз, то серьезных, то безудержно веселых, которые обладали таинственной способностью затрагивать ее сердечные струны. «Да, — с горечью размышляла она, — сегодня ночью моим чувствам предстоит серьезная проверка…» Однако эта притворная невинность, молчаливый отказ признать прошлые грехи убивали в ней жалость, которую она могла бы почувствовать к нему. В этот роковой час она могла ощущать лишь жалость к себе, и то не настолько сильную, чтобы изменить свои намерения.
— Вот вы молчите… а я все время болтаю, — внезапно проговорил Гарри. — Я спросил, откуда вы знаете об имении Пилларз?
— А я ответила, что вам известно это, — гневно отозвалась она.
Он в задумчивости тронул себя за ухо, затем пожал плечами и рассмеялся.
— О да, теперь я вспоминаю, — произнес он, решив, что, должно быть, он сам рассказал ей когда-то об этом поместье. Однако он не понимал, чем вызвал такое раздражение. Если бы перед ним не была его прекрасная Елена, то он мог бы упрекнуть ее в скверном характере и плохом настроении. Но даже если и так, то от этого она становилась более земной, более близкой. Он снова попытался обнять ее. — Вы озябли? Может, нам стоит вернуться в дом?
Она молча шла рядом с ним.
Итак, он признался, что знал обо всем. Признал все и одновременно ничего; да как он может быть таким жестоким?! Это было выше ее понимания и только усиливало страстное желание отомстить за невинную девушку, вверившую в его руки свою жизнь.
Когда они входили в дом, освещенный мягким светом свечей, которые повсюду зажег Кейлеб, в ушах Елены опять зазвучала зловещая мелодия, возвещающая приближение трагедии. Она стиснула зубы и снова постаралась сдержать свои эмоции.
Гарри усадил ее в кресло и налил бокал вина. Затем поднес к губам свой.
— За мою любимую, — произнес он и выпил бокал до дна, а затем швырнул его в камин, где он разбился вдребезги. — Вы не могли бы поступить так же, — попросил он, — чтобы ничьи губы, кроме наших, больше не прикоснулись к бокалам, которые были у нас в руках, когда мы торжественно объявили о нашей любви.
Она сильно побледнела.
— Не могу. Вы делаете из них нечто святое. Это как причастие.
Он упал на колени, глядя на нее страстным взглядом.
— Елена, разве наша любовь не священна?!
Она старалась избегать его взгляда.
— Вы становитесь слишком серьезны, — прошептала она.
— А разве вы не хотите, чтобы я был именно таким? — изумленно спросил он. — Неужели вы проделали весь этот путь, удостоили меня такой великой чести и наслаждения по несерьезным причинам?
Внезапно она резко, с нервным смехом выпив вино, швырнула бокал в камин. Затем обвила его шею руками.
— Прекрасно. За ваше здоровье, возлюбленный мой! Да какая разница, священна ли или нечестива наша любовь? Я согласна с вами, ничьи губы не коснутся этих бокалов… а то, что произойдет ночью, никогда не повторится, в этом я торжественно клянусь.
52
Птицы из отряда поганок.