И если в тот день, когда Бирюк сообщил, что Павел уехал, у Анки действительно «екнуло» сердце, то это была последняя дань первой, навсегда угасшей любви, оборвавшая последнюю из нитей, когда-то связывавших их с Павлом…
В полдень Бирюк постучал к Анке, приоткрыл дверь.
— Заходи, чего жмешься, — пригласила Анка.
— Да я только хотел сказать, Анна Софроновна, что мне пора в столовую, а то на перерыв закроют.
— Иди, иди, — махнула рукой Анка.
Бирюк тихо прикрыл дверь. Оставшись одна, Анка прошлась по кабинету, произнесла вслух:
— Вот и хорошо, что уехал. Все, что ни делается, то к лучшему… Нечего ему здесь искать, чужие мы…
Потом она опустилась на диван, откинулась на спинку, полузакрыв глаза. Сидела против окна, из которого открывался вид на море. Несколько секунд смотрела, прищурившись, потом порывисто поднялась с дивана, подошла к окну и, радостная, сияющая, тихо воскликнула:
— Яшенька летит!
Постепенно снижаясь, к Косе шел на посадку самолет.
Легкие самолеты авиации специального назначения базировались на Тамани, в городе Темрюке. Прославленный среди рыбаков искусный разведчик рыбных косяков летчик Яков Макарович Орлов поднял с аэродрома свой самолет как всегда, рано утром. Летчик долго кружил над Керченским проливом, снижался до пятисот метров, вновь взмывал ввысь, обследуя пролив вдоль и поперек. Но на морской глади не было никаких признаков рыбных косяков, ни малейшего мутноватого пятнышка.
Ничего не обнаружил Орлов и в районе Анапы. Водоемы Черноморья, прилегающие к Керченскому проливу, точно вдруг обезрыбели.
«Что ж, попытаем счастья на Азове», — решил Орлов. У выхода из пролива в Азовское море самолет лег курсом на северо-восток, идя на высоте четырехсот метров над краснодарским берегом. Внизу на водной глади сновали рыбацкие суда в поисках рыбных косяков. Наконец Орлов заметил широкую и длинную темную полосу, протянувшуюся вдоль берега, и тотчас же радировал рыбакам. Суда рыболовецких флотилий устремились в указанный летчиком сектор. Самолет покружил над косяком и ушел дальше в разведку.
Орлов несколько раз пересек от берега до берега узкое море, обнаруживая один косяк рыбы за другим. Когда он на бреющем полете проносился над флотилиями, рыбаки приветствовали его взмахами широкополых шляп. Орлов так увлекся удачной разведкой, что не замечал, как бежало время. Спохватился он, лишь когда стрелка бензомера замерла у нулевой отметки.
«До запасной площадки дотяну…» — подумал летчик и, развернув самолет, взял курс на Бронзовую Косу.
На сей раз горючее действительно было на исходе. И это оказалось очень кстати. Пока техник-моторист будет заправлять баки бензином, Орлов повидается с Анкой и сообщит ей кое-что такое, чему она должна обрадоваться. Он давно убедился в том, что Анка отвечает на его любовь. По крайней мере, он очень надеется на это. Зачем же играть в молчанку? Он мужчина, он должен первый сказать ей о своих чувствах к ней, о сердечных намерениях. И сегодня же. Решено и подписано.
— Ох, Анка, Анка! — с нежностью произнес Орлов, вглядываясь в очертания знакомого берега. — Опять ты будешь с хитринкой посматривать на меня, не веря, что я сделал вынужденную посадку. Разве я виноват, что ненасытный мотор пожирает последние капли бензина… Того и гляди, вот-вот откажет… Но это не беда… Моя любовь к тебе так сильна, что я и без горючего дотяну до площадки…
Он посмотрел вниз через левое плечо. Там, под крылом, сверкнула бронзовым отливом в лучах солнца длинная песчаная коса. Показались мотороремонтные мастерские станции, навстречу побежали окраинные домики хутора. А вот и Дом культуры… школа… сельсовет… «Скоро, скоро я увижу тебя, милая, милая, — размышлял си вслух. — У тебя, Анка, такие глаза, каких нет ни у одной девушки на свете… Они впитали в себя все цвета и все краски синего моря и голубого неба, а солнце зажгло в них лукавые искорки».
Вдруг мотор чихнул и смолк. Стрелка бензомера судорожно качнулась.
«Доехали…» — улыбнулся Орлов и, планируя, пошел на посадку.
Он посадил самолет мастерски, на три точки. Когда Орлов, вылезая из кабины, ступил ногой на крыло, к самолету подбежал моторист.
— Опять на соплях тянули до Косы? — с нескрываемой тревогой спросил он.
— Опять, — кивнул головой летчик.
— Ну далеко ли до греха? Хорошо, когда под тобой земля, спланировать можно. А случись это в открытом море?
— На волнах причалил бы к берегу.
— Все шутите, — ворчал моторист, взбираясь на крыло. Он глянул на бензомер и сокрушенно покачал головой. — С пустыми баками прилетели…
— А ты заправь их. Да быстренько, — и Орлов зашагал в хутор.
Обедали в столовой. Акимовна и Анка ели зеленый мясной борщ, Орлов к еде не прикасался. Он выпил только стакан молока.
— Вкусный борщ — похвалила Анка. — Ты хоть попробуй.
— Я сыт, — отнекивался летчик.
— Кушай, кушай, голубь! — настаивала Акимовна. И к Анке: — Прикажи ему.
— А он не под моим началом, — засмеялась Анка.
— Но гость твой… — Акимовна пристально посмотрела на Орлова, вздохнула: — Все один-одинешенек?
— Один, Акимовна…
— Скучно, небось, одному-то?
— Скучно…
— Жениться тебе надо, Яшенька, подругу жизни себе найти.
— Не так-то легко ее найти, Акимовна, — смущенно проговорил Орлов, опустив глаза.
— Хочешь, голубь, подыщу невесту? — и Акимовна, сдерживая улыбку, мельком взглянула на Анку. — Хо-о-рошую, тебе под стать невесту найду.
— Что ж… За хорошую невесту, Акимовна, в ножки поклонюсь. Однако… — он посмотрел на часы, встал, — мне пора вылетать.
— Вылетай, голубь, вылетай, да обратно прилетай.
— Прилечу, Акимовна.
— А к тому времени и невеста тебе будет.
— Я провожу тебя, — сказала Анка.
— Спасибо, Аня.
Шли молча. За хутором остановились. Глаза Анки светились каким-то особенным светом, от которого становилось тепло и радостно на сердце у Орлова.
«Ей хорошо со мной. Но почему же я молчу, как рыба?» — выругал себя Орлов и решительно произнес вслух:
— Аннушка, я много думаю о тебе.
— Хорошо думаешь или…
— О человеке, которого любишь, — перебил он Анку, — думают только хорошо. Я давно люблю тебя… — лицо его залилось краской, он смущенно опустил глаза, пощипывая себя за ухо.
Анка положила свои тонкие руки на его широкие плечи, посмотрела ему в глаза, улыбнулась, горячо прошептала:
— Яшенька… родной ты мой… — и доверчиво припала лицом к его широкой груди.
Флотилия МРС вернулась перед вечером с богатой добычей. У холодильника рыбного треста, где разгружались трюмы судов, собралось много народу. Рыбаки сдавали приемщикам десятки центнеров судака, леща, сазана, осетра и севрюги. Больше всех добыла красной, самой ценной рыбы бригада «двухсотников». Трюм «Буревестника» был почти доверху загружен осетром.
— Вот это рыбак!
— Ну и Пронька!
— И впрямь за ним счастье само ходит! — наперебой восклицали женщины.
Пронька стоял у трюма и сдержанно улыбался. Поглядывая на приемщика, следил за весами. Вот он кивнул Дубову, его веснушчатое лицо осветилось улыбкой. Он поднял руки и три раза хлопнул в ладоши. Это означало, что молодежная бригада уже сдала три десятка центнеров рыбы.
«Значит, годовой план завершен», — обрадованно подумал Дубов и ответил Проньке широкой улыбкой.
— Вся, что ли? — спросил приемщик.
— Погоди! — подняв руку, крикнул Пронька мотористу: — Майна помалу… — Он заглянул в трюм и через минуту скомандовал:
— Вира!..
Заработал мотор лебедки, трос натянулся и пошел вверх. Из трюма показалась голова белуги, вздетая под жабры на крюк, а через несколько мгновений над палубой «Буревестника» закачалась ее огромная туша.
— Ух ты… — пронеслось по толпе.
— Ну, что? — засмеялся Пронька. — Как вы думаете, станет ли этакое счастье, — он звонко хлопнул рукой по белужьему брюху, — само ходить за рыбаком!