— Эй, кто там! Без урона обошлось?
— С благополучием! — откликнулась Дарья, облегченно вздыхая.
Через минуту пароход со свистом выдохнул пар и зашлепал по воде широкими лопастями веерных колес…
К полуночи ветер стих. Застрявшая где-то в темноте туча густо сеяла по морю теплые водяные зерна. После долгих поисков рыбачьей ватаги усталая и промокшая до озноба Дарья решила остаться одна. Измерив шестом глубину, надела на кочеты весла, опустилась на сиделку, поставив возле себя фонарь.
— Брюляй парус и сыпь сетки. Видать, не найти наших ребят, — вполголоса сказала она.
Сухопайщик повалил рею, собрал парус, закрепил гитами. Дарья повела баркас на веслах, временами останавливаясь, а сухопайщик осторожно, но быстро перебирал сети, переносил за борт и грузилами опускал в воду. За кормой баркаса наборным поясом тянулся шмат. Сухопайщик скользил, путался ногами в сетях и, падая, грудью наваливался на борт. Дарья упиралась веслами в воду, задерживала баркас. Кряхтя и кашляя, рыбак становился на ноги, молча продолжал работу. И лишь после того, как поставил последнюю перетягу и посадил на якорь буек, глухо проговорил:
— Готово…
Дарья выпустила из рук весла.
— К берегу пойдем? Что-то и конца не видать дождю.
— Можно и тут переночевать. Для нашего брата это пустое дело.
Отчалив немного в сторону, бросили якорь, стали готовиться к ночлегу. Дарья достала из-под чердака сухой брезент и, укутавшись в него, легла на корме. Сухопайщик опустился на сиделку, закурил трубку, понурил голову. Капли дождя дробно стучали по брезенту; клонило ко сну. Но Дарья не спала. Зевая и потягиваясь, переворачивалась с боку на бок, упорно боролась с дремотой. С сиделки все чаще и чаще доносился усиливающийся кашель, беспокоил ее. Откинула краешек брезента, высунула голову. С сожалением взглянула на рыбака.
— Чего трусишься? Гляди, роба вся промокла. Иди под брезент.
Сухопайщик вскочил, недоверчиво посмотрел в сторону Дарьи. На корме помедлил минуту, осторожно прилег возле Дарьи, потянул на себя брезент. Лежали молча, отвернувшись в стороны. Вскоре сухопайщик заелозил ногами, перевернулся на спину, уперся локтем в бок Дарьи. Та отодвинулась, проворчала что-то сквозь дремоту. Сухопайщик повернулся к ней лицом, прижал руку. Дарья рванулась, привстала:
— Не дури. Григорию скажу.
— Не могу… Невтерпеж мне…
Обхватил поперек и, крепко прижимая к себе, в безумстве застонал:
— Не могу. Не могу я…
Упершись руками ему в подбородок, Дарья по-кошачьи изогнулась, с силой двинула ногами в живот. Он разжал руки, откинулся назад, скатился на сиделку.
— Не трожь, говорю, а то за борт скину. Не смей дурить!
Бросила ему винцараду, накинула на себя брезент, села и, поджав ноги, положила на колени голову. Рыбак пошарил руками по мостку, подобрал кусочки разбившейся глиняной трубки, пополз к носовой части, ворча:
— Лучше б сердце мое разбила… Как же без трубки теперь?
— Сказывала тебе, не дури, — бросила вслед Дарья. — Коли невтерпеж стало, женой обзаведись.
С чердака послышался отрывистый смех, похожий на тихое всхлипывание.
— Женой… Двадцать лет шукаю себе жену, и никто не желает меня. Никто… Даже самая поганая баба и та…
— Отчего так?
— По молодости слабосилием страдал. Ну, и разнеслось по всей округе, что порченый я. В другие края думал уехать, — не могу, сил не хватает бросить хутор. Прирос к этому берегу.
— А я слыхала, что дурную жизнь ведешь ты.
— Бабы сказывали? — и опять послышался странный не то плач, не то смех, от которого холодело сердце. — Дурную жизнь… Сорок лет мне, а я еще бабьей ласки не изведал… Так же хочу ее, как и все люди, а вот не изведал… Не знаю… — он уронил на руки голову. — Ни у кого жалости ко мне нету…
— Ну, и я дурить не позволю. У меня муж есть. Хочешь, ложись под брезент, только без баловства.
Рыбак молчал, подергивая острыми плечами.
«Плачет», — подумала Дарья и окликнула еще раз. Не дождавшись ответа, завернулась в брезент и, согреваясь дыханием, крепко уснула.
На рассвете рыбак помял кулаками вспухшие глаза и по привычке сунул руку в карман. Вынув глиняные осколки, пропитанные едкой табачной гарью, подержал на ладони и выбросил в море, матерно обругав Дарью. Достал из-под сиделки припрятанную поллитровку, в несколько приемов высосал водку, подошел к Дарье и грубо сорвал с нее брезент. Предутренний морской ветерок защекотал ей лицо, перехватил горло, отогнал сон.
— Вставай! Пора сетки трусить.
Приподнявшись на локтях, Дарья огляделась. По небу уплывали на север две небольшие тучки. Неподалеку от баркаса подпрыгивал на пенистых бурунах согнувшийся коромыслом буек, взмахивал красным треугольником флажка. В километре от них тяжело покачивались перегруженные рыбой баркасы хуторян, направляющиеся к берегу. Впереди шел «Черный ворон», резал белым кливером воздух.
Возле буйка кружилась стая прожорливых мартынов, жадно выслеживая добычу. Они стремительно бросались вниз, бились над водой, выхватывали рыбу, запутавшуюся в сетях близко к шмату, в воздухе разрывали ее в клочья и уничтожали в одно мгновение, дико, пронзительно крича.
— Время и нам сплывать, — спохватилась Дарья и стала торопливо подымать якорь. — Живее греби веслами, а то не поднять его так.
Увидев приближающийся баркас, мартыны взметнулись выше и закричали сильнее, недовольные появлением людей, отнимающих пищу.
«Стало быть, на косяк напали», — порадовалась про себя Дарья, предугадывая хороший улов, и заторопила рыбака. Но у того вяло двигались руки, падали весла. Под ногами зазвенела бутылка, покатилась на мосток.
— Откуда это? — удивилась Дарья, бросая руль.
— Не суйся!
Сковырнула его с сиделки, глубоко погрузила весла, сама повела баркас.
— И к черту. Не желаю батрачить.
— Не желаешь грести, у руля садись. А то покличу ребят, пока близко, и без твоей помощи обойдусь.
Сухопайщик украдкой взглянул на проходившие мимо баркасы, поворчал сердито и крепко зажал в руке румпелек.
Поравнявшись с буйком, Дарья перегнулась через борт, потянула за шмат. В сетях тревожно забилась рыба, вырывая из рук Дарьи унизанную шматом хребтину перетяги, а ей показалось, будто ее кто-то дернул за сердце.
— Чебак бунтуется! — невольно вырвалось у нее. — Айда трусить.
Рыбак сбросил с плеч винцараду, засучил рукава, потянул сеть. Изгибаясь и отсвечивая в лучах показавшегося из-за горизонта красного, как маковый букет, солнца, чебаки бились в испуге, плескались и еще больше запутывались в сети.
Дарья, помогая сухопайщику, перетягивала сети в баркас, выбирала улов, сыпала на мосток. Баркас быстро заполнялся рыбой, заметно погружался в воду. Рыбак работал усердно, без передышки. Боковой ветер, усилившийся с восходом солнца, гнал раскатистые буруны, разбивал их о борт, сотрясая баркас. Скользя и падая, сухопайщик молча подымался и продолжал работать с еще большим ожесточением. Последнюю сеть перебрал сам, не допустил Дарью. Та с застывшим на лице удивлением наблюдала за ним.
«С чего бы это он подобрел так?»
Весь мокрый от воды и пота, без шапки и в расстегнутой рубахе, подошел вплотную к Дарье и, подымая в тяжелом дыхании плечи, исподлобья уставился на нее мутными, как матовые стеклянные шарики, немигающими глазами.
— Насчет сеток желаешь спросить? Пущай остаются. Завтра заберем на берег и просушим. Станови парус.
Сухопайщик усмехнулся, покачал головой:
— О другом я.
— О чем? Машинбу поставить? А я и забыла. Непременно надо, а то волной захлестнет.
— Ласки мне твоей хочется. Всегда буду помогать и вот так работать, только жалость ко мне поимей.
Дарья отошла к рулю, оглянулась в сторону ватаги.
— Опять начинаешь? Не смей, а то закричу. Станови парус.
— Не поставлю… — и, приблизившись, схватил ее за плечи. — Издеваешься? Значит, не человек я? Не человек?
— Уйди!
— Не уйду. Не уйду-у-у! — взревел он и повалился на Дарью.