Архитектор замолчал. Молчал он долго и зло. Очевидно, сдерживал себя, чтобы не наговорить лишнего в адрес будущих строителей и скорняков кожевенного завода.
Мы подошли к опушке леса. Здесь сплошь росла сосна, только кое-где между желтых стволов мелькали тоненькие беленькие березки с маленькими, уже желтеющими листиками и совсем редкой кроной – очевидно, среди мрачных гигантов им жилось несладко. Деревья росли так плотно, что в лесу было сумрачно и сыро, хотя верхушки сосен совсем недалеко сияли и плавились от солнечного жара. Толстый наст из рыжих иголок заглушал шаги. Иголками было усыпано все: земля, пни, редкий тонкий, тянущийся вверх папоротник, словно ребенок-акселерат, маленькие ложбинки со светлой водой на дне – наверно, следы бывших окопов и траншей.
Пахло свежей и гниющей хвоей одновременно.
– Здесь еще утро, – указал архитектор и поежился. Его руки с закатанными выше локтей рукавами рубашки покрылись мурашками. – Давайте присядем. Как здесь хорошо. Отдохнем от этого пекла. Это бруствер окопа, как вы думаете? Ну да, вот каска. Откуда она взялась? Ведь ее давно должно было засыпать слоем земли.
Железнов взял в руки сплющенную с боков, проржавевшую каску.
– Чья же, интересно, наша или немецкая?
– Немецкая, – сказал я.
– Откуда вы знаете?
– В детстве насмотрелся.
– Уже прогнила насквозь… Как его убили?.. Теперь уже никто никогда не узнает…
– Разрешите? – Я взял из рук архитектора каску и осмотрел ее. – Убит из пулемета. Стреляли издалека. Очевидно, от речки, вдоль опушки. Да… Так оно и есть, здесь совсем молодые деревья. Раньше их, конечно, не было. Немец высунулся из этого окопа, тут его и накрыло очередью.
– Может, вы скажете, какого цвета у него были глаза? – В голосе Железнова прозвучала ирония.
– Цвета глаз не знаю, но, судя по каске, детина был приличный. Вы, наверно, не верите тому, что я рассказываю. Все это довольно просто для тех, у кого было военное детство. Видите, как вы выразились, прогнившую насквозь дыру? Это когда-то было пулевым отверстием. Посмотрите, один край его сохранил контуры пули. Каска лежала вниз этим отверстием, поэтому и впечатление, что она прогнила. А вот рядом второе отверстие, оно забито землей, потому вы его и не заметили. Отверстия недалеко друг от друга. Значит, стреляли из пулемета.
– А может, из автомата?
– Вряд ли. Автомат применялся в ближнем бою. Обратите внимание, отверстие только на входе, на выходе его нет. Значит, били издалека. Пули уже находились на излете и застряли в голове. Теперь посмотрите, как расположена траншея. Поперек бывшей тут в то время опушки, бруствером к речке. Значит, наши были прижаты к болоту. Они удерживали железную дорогу, по которой вы сюда приехали…
– Может, это было наступление?
Я покачал головой.
– Вряд ли. Через болото трудно наступать, и его легче было бы обойти.
– Довольно логично. А откуда взялась каска?
– Наверно, ее вымыло дождями из бруствера, и она скатилась на дно.
– Вы прямо как Шерлок Холмс.
– Просто у нас в детстве была такая игра: по каскам узнавать, кто как погиб. За нашей деревней все поля были изрыты траншеями, противотанковыми рвами, окопами. Мы собирали там для нашего кузнеца всякий металл. Я и сейчас могу разобрать и собрать с закрытыми глазами немецкий автомат.
Архитектор отшвырнул каску. Он сидел, задумавшись, жуя травинку.
– Вот этот немец… – сказал Железнов. – Он здесь лежал, быть может, в такое же утро. Как вы утверждаете, на опушке, лицом к речке. За его спиной качались сосны, пахло хвоей, прыгали птицы. С реки тянул ветерок, квакали мирно лягушки… Немец лежал среди цветущей травы и выискивал себе цель… А от реки за ним следили другие глаза. Глаза нашего пулеметчика. И тоже ждали неосторожного движения. Чтобы убить… Один пришел, чтобы захватить этот лес, эту речку, другой – чтобы не отдать. Сколько веков существует человечество, столько идет борьба за лес, за речку, за поле… Люди никак не могут поделить землю.
Архитектор выплюнул травинку и стал опускать закатанные рукава рубашки: ему стало зябко. Я тоже чувствовал, как лесная свежесть постепенно начинает заползать под пиджак.
– Начнем собирать сучья? – предложил я.
– Пожалуй. Но сначала я закончу мысль… И вот через несколько лет не будет ни этой речки, ни островка, да и сам лес может исчезнуть. Я, может быть, выскажусь слишком высокопарно… Не кажется ли вам, что те, кто планирует здесь этот кожевенный заводик, те, кто его потом будет строить и эксплуатировать, поступают кощунственно по отношению к памяти тех ребят, что защищали это место?
– Вы слишком категоричны.
– Нисколько. Возьмите вертолет и облетите хотя бы наши края. Много ли осталось в наших краях лесов, речек, ковыльных степей, пойменных лугов? Луга запаханы, речки пересохли или пересыхают, на месте ковыльных степей расположились хаотично, как кому вздумается, деревни и поселки с улицами чудовищной длины и ширины. Овраги, где раньше били родники и рос хоть маленький, но густой и тенистый лесок, теперь тоже распаханы, раскорчеваны, исколупаны в поисках мела, песка, камня. И если, не приведи бог, что-то найдено в приличных количествах, то вся округа или засыпана цементной пылью, или испещрена карьерами с широченными дорогами, или покрыта копотью асфальтового заводишка…
– Довольно мрачная картина, – заметил я, когда архитектор замолчал.
– Нужна картина еще мрачнее, чтобы человек по-настоящему испугался. Когда-то он боялся остаться один на один с природой. Теперь человек должен испугаться полного одиночества. Его должен охватить страх остаться без птиц, зверей, лесов и рек, страх остаться одному в окружении химчисток и синхрофазотронов. Может быть, он тогда возьмется за ум и будет выращивать леса и восстанавливать виды животных.
– Но в этом случае получается парадокс. Чтобы быстрее наступило прозрение, надо интенсивнее уничтожать природу. Вы призываете к этому?
– Глупо, конечно, проповедовать подобную мысль. Но объективно получается так. И тут ничего не поделаешь.
– Значит, надо сидеть и ждать?
– По маленькому счету – нет. То есть, конечно, надо бороться за каждую травинку, за каждого пескаря, но… Все-таки по большому счету – да…
– Сидеть и ждать?
– Я же сказал: в целом смысле, а не в каждом конкретном случае.
– Но ведь целое складывается из отдельных конкретностей.
Архитектор усмехнулся.
– Сейчас мы с вами затеем схоластический спор.
– Все-таки скажите яснее.
– Пожалуйста. Можно сражаться с этим кожевенным заводиком, употребить массу энергии, бумаги, чернил… Маловероятно, но все же возможно, вам удастся победить этот кожевенный заводик. Ну и что дальше? Через год-два на этом месте возникнет другой. Может быть, еще похуже. Кому-нибудь обязательно потребуется дармовая чистая водичка… Так что вы своей бурной деятельностью даже можете повредить природе.
– Значит, на ваш взгляд, все идет нормально?
– В объективном смысле. Только в объективном.
Сильно кружилась голова. Может быть, оттого, что ушел из дома не позавтракав, а может, и потому, что понервничал там, у реки… Человек сел под деревом отдохнуть. Рассвет застал его в пути, и он решил провести день в лесу, так как возвращаться на кордон ранним утром было опасно. Могли встретиться люди: шли рыбаки, грибники, выгоняли на выпас скотину, начинал дневной обход егерь…
Сначала человек устроился под большой мохнатой елью, закидав себя хвоей так, что его не было видно даже с самого короткого расстояния, и уже чуть было не заснул, но потом близкие голоса матери и дочки, искавших грибы, встревожили его, и человек перебрался подальше в чащу, нашел заросший крапивой окоп и залег там – уж в крапиву-то никто не полезет… Было тепло, жужжали пчелы, пахло земляникой, ржавым железом, крапива почему-то не жглась, и человек вскоре задремал…
Он проснулся от шороха. Сквозь кусты ежевики на него кто-то смотрел. Человек приподнялся на локте. Земля вокруг дрожала от испарений, как потревоженное желе. За кустами никого не было. Краснели начинающие поспевать ягоды. Трепетала в ознобе молоденькая осинка. Дальше темной неулыбчивой горой росла ель. И все-таки на него кто-то смотрел.