Абигейл была ошеломлена, услышав список имен. Она не верила ушам своим. Ханна положила руки на широкие покатые плечи Сэмюела.
— Сэмюел, пусть не говорят в Америке и не пишут в Великобритании, что ты сбежал, бросив жену, любимых детей, своего старика. Сэмюел, ради бога, наберись смелости, пусть возобладает разум, повинуйся зову души. Забудь то, что я сказала под влиянием момента, считай, что это вызвано тревогой сестры за твое благополучие. Ведь твоя страна — это страна молочных рек и кисельных берегов, неравенство в ней наказуемо, и здесь нет религиозных идолов. Неужели ты покинешь ее ради страны, где совершаются безнаказанно злые дела? Можешь ли ты проглотить огонь и при этом не обжечься?
Сэмюел обнял свою сестру:
— Ханна, давно решено. Я отплыву со следующим приливом. Мои пожитки погружены. Я пришел сюда не для того, чтобы меня отговорили, а попрощаться.
Он вышел. Ханна опустилась в кресло.
— Я не сумела найти нужные слова.
Абигейл накрыла своей ладонью сжатый кулак кузины.
— Нет правильных слов, Ханна. Есть лишь слова и доводы, которым мы верим. Все эти годы мне не приходилось слышать о переубежденных на той и другой стороне. Они ошибаются, глубоко заблуждаются, но ничто им этого не докажет, даже наша независимость. В нынешней схватке они в подлинном смысле слова потерянные души. Никому они не нужны: ни Англии, ни Америке. Пусть сжалится Господь над ними.
Когда Джон уехал на Первый конгресс, Абигейл была в Брейнтри единственной женщиной, чей муж отбыл на войну, и она думала о нем, как о солдате, окопавшемся в Филадельфии и ведущем ту войну, какую он знает, как вести. Теперь же многие окрестные фермеры примкнули к массачусетской армии, осаждавшей генерала Гейджа и его войска в Бостоне. Жены этих фермеров, находившихся всего в нескольких милях, тосковали о них, как Абигейл о Джоне, уехавшем за триста миль. Между Абигейл и этими женщинами возникло чувство родства. Обычно мужчины в Брейнтри недолюбливали взаимные женские визиты, исключением были встречи после проповеди. Мужчины пили в тавернах, играли в шахматы, охотились, рыбачили, проходили милицейскую подготовку и в день отбора артиллеристов устраивали бега. Жены оставались дома, и их жизнь от рассвета до заката проходила в непрерывных домашних хлопотах. Никто не страдал от безделья. Лишь немногие женщины умели читать, поскольку мужчинам казалось, что образование сбивает с толку простецкий женский рассудок.
Теперь же женщины собирались после полудня в различных местах, пили кофе, обменивались новостями о массачусетской и британской армиях. Они делились рецептами и лекарствами для лечения детей. У каждой домашней хозяйки на кухне или в гостиной было разложено на длинном столе одеяло, которое она стегала, а Абигейл в это время читала вслух последние сообщения газет. В своей гостиной Абигейл поставила козлы и около них стулья, чтобы женщины могли с удобством заниматься рукоделием.
Она с нетерпением ждала таких встреч, любуясь женщинами в подвязанных лентами белых капорах, с вьющимися волосами, спадавшими на плечи, когда они склонялись над шитьем; их закрытыми платьями с пышными рукавами и длинными, широкими юбками из голубой или серой домотканой шерсти, льняными воротничками и манжетами, кипельно белыми и отглаженными. Сюзанна Бэкстер была на седьмом месяце беременности, Теодора Биллингс — на пятом, Ханна и Мэри из семьи Кларков развлекали подружек забавными слухами. Самой пожилой была Энн Сэвил, ее муж, доктор Элиша Сэвил, снимал дом, где ныне жила Абигейл, до того, как Джон унаследовал и перестроил его под первую адвокатскую контору в Брейнтри. Заходили женщины из семейства Адамс: жены Элихью, Питера, кузина Мегитабль, а также молодые прелестные жены семейства Тейер.
Вскоре во встречах пожелали участвовать и другие соседки. Муж Деборы Уайлд был смотрителем оград, Сары Спир — дорожным мастером, Деборы Мэнн — пожарным.
При обсуждении вопросов, касавшихся Конгресса, горожанки обращались к Абигейл. Есть ли возможность улучшить их участь? Как женщин и жен, учитывая, что колонии имеют теперь Конгресс?
— Можно ли добиться чего-либо для женщин? — спрашивала Абигейл. — Конечно, сейчас самое время.
Женщины заговорили все разом, но это не вносило сумятицы. Ведь каждая знала свое положение: на женщин смотрят как на вассалов; их наследство и приданое переходят под контроль мужей; они не имеют права голоса, если не обладают внушительной собственностью; их влияние в церкви ничтожно; они не могут без согласия мужей поехать куда-либо, делать что-либо; не могут принимать решения в отношении собственных детей; законы и суды отдают всю полноту власти мужьям, многие из которых самодуры. Сара Арнольд, муж которой лишился руки при взрыве пушки, скромно спросила:
— Цель Конгресса принять законы, не так ли?
Женщины смолкли в ожидании ответа.
— Да, в определенных областях. Но нынешний Конгресс занят вопросом независимости. И снабжения армии.
— Ничего относительно личной жизни?
Это выпалила женщина среднего возраста, чей муж был известен в городе как бочар, кровельщик, дубильщик, но в то же время как домашний тиран.
— Если мы останемся англичанами, — спокойно ответила Абигейл, — нам придется жить по английским законам. Если же приобретем независимость, будем иметь свои собственные законы.
Заговорила Сюзанна Белчер, узколицая женщина с резкими манерами, получившая, как и Абигейл, домашнее образование.
— Мы должны заявить мужчинам в Филадельфии, какие законы нужны нам, женщинам.
— Я думала об этом, — заверила ее Абигейл. — Когда вернется мой муж, я выступлю вашим адвокатом.
Женщины уходили к себе домой во второй половине дня. К наступлению сумерек милиционеры приходили на ужин и на ночлег в одиночку или небольшими группами по дорогам из Плимута, Таунтона, Барнстейбла и Кембриджа, некоторые присоединялись к своим ротам, другие же шли на свои фермы, где работали день, а то и неделю.
Они появлялись в доме Адамса, обросшие щетиной, оборванные и грязные, в куртках и в бриджах, затянутых ниже колен, в грубых чулках и в ботинках из коровьей кожи. Их накидки и сюртуки, слишком плотные для теплой погоды, являли всю гамму красок, какую способны дать сумах и дубовая кора. Некоторые были в длинных льняных и шерстяных панталонах, другие в хлопчатобумажных сюртуках. Сабли офицеров были выкованы местными кузнецами, а у солдат — разномастное вооружение: старые французские ружья, захваченные у Луисбурга; испанские ружья, отвоеванные за десять лет до этого в Гаване; тяжелые ружья времен завоевания Канады. Каждый был и собственным оруженосцем и арсеналом, немногие могли вообще выстрелить, не заняв порох и свинцовую пулю у соседа. Все они считали своим долгом представиться Абигейл:
— Солдат Эб Нетчер, милиция Бриджуотера, мэм.
— Сержант Менк из Даксбери, возвращаюсь.
К ночи около дюжины, а то и больше поглощали тушенку из огромного котла, куда она бросала все, что было под рукой: кукурузу, ячмень, картофель, куски говядины, свинины или баранины. Каждый держал своей оловянный котелок, когда неутомимая Пэтти разливала похлебку и раздавала теплый хлеб. Трудолюбивая и компанейская Пэтти помогала Абигейл отыскивать провиант, когда запасы Адамсов опустошались.
После ужина солдаты мыли свои миски и ложки под насосом во дворе, складывали их в походные сумки, рассказывали Абигейл о новостях, оставляли на столе Джона записки для тех, кто прибудет позже, затем брали одеяла и кремневые ружья в сарай и отправлялись спать на сене.
Для приходивших без снаряжения Абигейл собрала одеяла и матрасы, которые ей удалось реквизировать. Если приходило больше, чем мог вместить сарай, мужчины ложились спать на кухне или же в конторе Джона, подкладывая под головы собственные шляпы. Приходившие из лагеря под Кембриджем иногда просили разрешения постирать рубашки и носки, которые они не снимали неделями. Она давала каждому кусочек мыла из семейных запасов.
Серьезную проблему создавали больные из лагерей Роксбери и Кембриджа, страдавшие воспалением горла, сыпью на теле, поносами. Абигейл не умела лечить такие болезни, да и лекарств у нее не было. Каждый вечер перед ужином приходил доктор Томас Фиппс, а Коттон Тафтс рыскал по окрестностям в поисках медикаментов. Абигейл могла лишь обеспечить им компанию, помочь сберечь для тяжелобольных такие деликатесы, как вареное яйцо, стакан молока, кусочек жареной курицы, глоток рома перед сном. Утром они наспех завтракали кукурузной кашей или свежеиспеченным пудингом, надевали ранцы, патронташи, брали ружья и уходили со словами благодарности.