— Запомни, Ауриана: тот день, в который судьба, на твой взгляд, повернется к тебе своей безжалостной и жестокой стороной, ты благословишь однажды, когда вдруг выяснится, что на самом деле это был день твоего избавления.
Ауриана глубоко задумалась над ее словами, но смысл их не успокаивал ее, не вселял в душу уверенность. Она, словно животное надвигающуюся бурю, всем своим естеством чуяла грозное приближение большой войны.
По утрам, после таких прогулок, Ауриана часто брала лодку и переправлялась на веслах на берег, чтобы вывести Беринхарда попастись на скудно поросшие сухой травой холмы, где жеребец мог побегать вволю без седока. Здесь Ауриана занималась метанием копья, чтобы поддержать свою форму — все еще надеясь, что ее народ призовет ее однажды в свои ряды. По мере того, как созревал в ее чреве плод, она проникалась новым для нее чувством материнской любви — теплая волна нежности накатывалась на Ауриану, и она ощущала свою нерасторжимую связь с крошечным незнакомым еще существом, находящимся внутри нее. Ее раздирало любопытство, она задавалась сотней вопросов: «Кто ты? — спрашивала она, проводя рукой по быстро набухающему животу. — На кого ты будешь похож — на меня или на Деция? Или, может быть, на тебе скажется проклятие Гейзара, и ты появишься на свет безобразным и уродливым — с головой теленка и телом черного пса?»
Одновременно ее раздражало новое неловкое, неуклюжее тело с большим животом, из-за которого с каждым днем было все трудней и трудней заниматься обычными делами. Вскоре ее начали одолевать мрачные мысли, граничащие с безумием: «Старое должно уступать дорогу новому. Поэтому мое тело набухнет и лопнет, словно весенняя почка, из которой пробьется на свет новая жизнь. Жеребая кобыла и самка оленя не так страдают от своего бремени и не так беспомощны в своем положении. Почему же природа столь безжалостна к матерям человеческим, почему так давит на них, делая из них легкую жертву для любого хищника?»
Когда Ауриана уезжала с острова, Рамис принимала посетителей. Большинство из них хотели получить от ведуньи пророчество или совет по разным вопросам, касающимся священного закона, земельных споров, браков или войны. Доверие Аурианы к этой величайшей Священной Жрице неизмеримо возросло, когда она заметила, с какой радостью и облегчением покидают остров принятые посетители. Иногда Рамис отсутствовала по нескольку дней подряд — в эти дни она возглавляла посольство германцев в римские крепости, куда они доставляли жалобы на произвол легионеров, или же пророчица отправлялась на ночные сборища жриц Священной Девятки, которые проходили каждое новолуние в священной Вязовой Роще, расположенной на востоке от этих мест в полудне пути. Молва утверждала, что там совершались леденящие душу ритуалы, целью которых было восстановить гармонию между старыми и новыми богами и поддерживать равновесие между Тремя Мирами. Один раз Рамис призвали на общее собрание племени тенктеров, живущих поблизости: она должна была уладить спор, возникший по поводу нарушения военным вождем племени священного закона мести — он, мстя нанесшему ему смертельное оскорбление роду, убил невинного, не прошедшего еще ритуал посвящения в воины подростка. Таким образом, Ауриана очень часто оставалась одна с державшей ее на расстоянии суровой Хельгруной.
Когда наступили самые короткие в году дни, над притолоками всех хижин и шатров в маленькой деревеньке, расположившейся вокруг озера, прибили ветки вечнозеленых хвойных деревьев — символы того, что весенняя зелень вновь возродится в этом году. Это были чары, заклинающие приход весны. В День Солнцестояния приозерная община сложила огромный праздничный костер из бревен и зажгла его, что тоже являлось своеобразным заклинанием света, долженствующего вернуться в мир после лютой мрачной зимы. В деревеньке пили мед, присланный женщинами знатных родов из племени тенктеров. На пиру в честь Праздника Вепря подавали ритуальное овсяное печенье, испеченное в форме кабанчиков — потому что люди в этом священном месте не употребляли мяса в пищу. На праздник колядок Ауриана приехала с острова в деревню, она долго сидела перед дотлевающими дубовыми бревнами, разложенными Хельгруной, и явственно ощущала в этот момент горечь полного одиночества, ее одолевали страхи за судьбу матери и Деция. В минувшие годы Ауриана часто гадала о событиях наступающего года по очертаниям красных тлеющих угольков ритуального костра, но то, что она увидела сейчас, было невыносимо для ее сознания: новый год предвещал мрачные события и катастрофы, об этом явственно говорили уродливые страшные очертания красных углей, похожие на пятна крови.
Через два дня начались обильные снегопады, белым покрывалом оделась мерзлая увядающая земля, а затем ее покрыли высокие топкие сугробы. Большие шапки снега пригнули лапы елей и маленьких сосенок к земле. «Они так похожи на меня, — думала Ауриана, — их ветви гнутся под тяжестью непосильного бремени, и точно так же, как мне, им не суждено освободиться от этого бремени, пока не наступит весна». Снегом занесло все пути и дороги, ведущие через лес, так что ни один путник, кроме самого отчаянного и решительного, не мог пробиться в деревню. В этом году Ауриана возненавидела зиму, она обостряла ее ощущение изолированности от своего народа.
Всю зиму озеро не замерзало, его спокойная гладь оставалась черной, как ночь — это происходило из-за теплых подземных источников, питавших священный водоем. Наконец, снежные бураны и вьюги поутихли, и многие пути впервые за долгое время снова стали проходимыми. И в ту пору, когда Ауриана, казалось, была близка к умопомешательству от отсутствия каких-либо известий из дома, в деревню прискакала Фастила вместе с шестью послушницами святилища Ясеневой Рощи, в котором сама она в свое время воспитывалась. Это произошло на девятый день третьей лупы нового года. Ауриана уже была на сносях и не делала далеких прогулок, довольствуясь тропинкой, ведущей вокруг острова. Фастила явилась в отсутствие Рамис, которая отправилась в земли бруктеров, чтобы свершить суд над человеком, обвинявшимся в поджоге святилища.
Хельгруна перевезла Фастилу через озеро. Ауриана была удивлена, увидев подругу одетой в серый балахон и серебряное витое ожерелье — это было одеяние Жрицы Ясеня. После того, как Фастила обняла и расцеловала Ауриану, она объяснила, что не хотела после позорного изгнания Аурианы из племени оставаться в рядах воинов и вернулась к тихой спокойной, регламентированной священным ритуалом жизни в святилище своей матери.
Ауриана сразу же заметила, что в черных глазах Фастилы не видно было больше озорных огоньков. Она больше не говорила взволнованной скороговоркой, захлебываясь словами; теперь ее речь была рассудительной и спокойной, как будто она отмеривала необходимые доли целебных трав, делая какую-то волшебную мазь. Лицо Фастилы приобрело выражение зрелой женщины, опытной и основательной в своих рассуждениях о жизни.
Фастила уселась на медвежью шкуру, расстеленную у костра перед хижиной Аурианы, и та молча ждала, пока подруга снимет свои теплые с начесом сапоги из телячьей шкуры и завернет окаменевшие от холода ноги в шерстяное одеяло. Затем Фастила с наслаждением сделала большой глоток из чаши с хмельным медом и приготовилась к вопросам Аурианы.
— За Ателинду тебе нечего бояться, она под надежной защитой, — произнесла Фастила, отвечая на первый вопрос Аурианы. — Гейзар пытался потребовать от нее двести коров в качестве возмещения за твое «злодеяние», но дружинники помешали ему. Теперь же они спят в сенях усадебного дома, положив рядом с собой оружие. Однако, сто ваших коров замерзло — весной обнажатся разбросанные по пастбищу белые кости павшего скота. Гейзар же не удовлетворился этим, он проклял ваш урожай. Его подлости, его ненависти к вашей семье нет конца.
— Когда будешь уезжать, возьми с собой побольше золы от праздничного священного костра — Рамис разрешит тебе сделать это, если я попрошу, — промолвила Ауриана, и в глазах ее зажглось выражение сильной озабоченности. Золу от священного костра Дня Зимнего Солнцестояния распыляли над полями, чтобы обеспечить плодородную силу земли, проснувшейся после суровой зимы, а зола, освещенная присутствием самой Рамис, делает ее силу особенно действенной.