Должен признаться, что это его заявление несколько привело меня в чувство.
— Мне с ним не совладать, — продолжил он. — Потому мне и хотелось, чтобы вы присутствовали здесь, когда я возьму его в оборот… — Прямо так, в открытую, заявил, что рассчитывал обвести меня вокруг пальца. — Чтобы ваше обаяние смягчило его сердце, чтобы подействовала ваша светлая аура, волшебница вы наша. (Последняя фраза была произнесена с предельной язвительностью.) Ведь вы же нравитесь ему, ангел нежный, если вы до сих пор не догадывались об этом.
— Конечно же, заметил! Да полно вам, чтобы я да не раскусил этого простака!
— А вот о чем мы ведем переговоры, это вас не касается! — Тон его сделался неслыханно грубым. — Примите к сведению, что вы и леди, и ангел в одном лице. А кто такой я? Факир! — заявил он без всякого видимого перехода. — Вот именно, факир, если хотите знать. Из меня можно веревки вить, но не всегда, золотце мое. Ведь иногда и я дохожу до остервенения, слово даю! — С этими словами он расхохотался и бросил трубку.
![История моей жены. Записки капитана Штэрра i_005.png](https://litlife.club/books/272513/read/images/i_005.png)
— Веревки вить? — остановился я в подъезде. — К чему это он? Тогда, значит, я опять прав. Сколько бы Кодор ни строил из себя независимого да неприступного, а сам влюблен по уши.
И я зашагал прочь — так же быстро и порывисто, как ушел из дому.
Какое мне дело до чужих неприятностей? Главное, что дамочка вовсе не та, за кого я ее принимал. Ведь если она даже не знала, о чем у нас переговоры, и поинтересовалась на этот счет, когда думала, будто меня нет рядом…
Но почему меня это так волнует? Да пошли они ко всем чертям! Пусть живут счастливо или как им угодно…
Мысли мои переключились на другое… Необходимо срочно подвести финансовые итоги. Не было у меня охоты дальше барахтаться в этом гнилом болоте.
Зашел я в ближайший паб.
Заказал пинту пива и, поскольку кем-то — вероятно, картежниками — был оставлен на столе кусочек мела, я мигом приступил к подсчетам.
Прежде всего имеются у меня наличными в банке семьсот фунтов, вот и внесем их в дебет. Тс капиталы, что вложены в дело, — менее надежны, а имеющееся сверх того, видимо, поглотят долги. Стало быть, нечего их и учитывать. Зато акции «Цинциннати Рэйлвей», доставшиеся мне в наследство от отца, и поныне ценятся в четыре сотни, как ни сбивал цены кризис. Значит, их тоже занесем сюда, в крайнем случае пригодятся. Вот и все, больше я ничем не располагаю. Тысяча сто фунтов — и весь капитал, ни на земле, ни на небе больше ничего не наскрести. С этим далеко не ушагаешь.
Я даже вывернул кошелек, где обнаружилось примерно пятьдесят фунтов: обычно такую сумму я прихватываю с собой, отправляясь в город, а иначе чувствую себя не в своей тарелке. Ну, и кое-что завалялось дома — скажем, фунтов восемьдесят.
Но надолго ли хватит этого, если при мне останется моя супруга?
— А, выставлю ее за порог! — встал я из-за стола. — Не садиться же из-за нее в долговую тюрьму! Не желаю опуститься на дно. И не намерен отбивать любовниц у своих приятелей. Хватит, надоело! Хочу жить прежней жизнью — простой, суровой, примитивной. Все ясно, ясней некуда.
К пиву я, конечно, не притронулся. Чуть ли не в знак того, что с данного момента приступаю к строгой экономии.
![История моей жены. Записки капитана Штэрра i_005.png](https://litlife.club/books/272513/read/images/i_005.png)
И в ту пору, как-то раз я буквально оттаскал жену за уши. Вот ведь до чего дошло!..
Жена моя опять вдруг расцвела. Повадилась выходить из дома — впрочем, об этом я уже упоминал.
Но затем выходы ее участились — чуть ли не до каждодневных. Предлог всегда был один: «Супруги Лагранж приехали». Вы спросите, кто такие Лагранжи? Глупцы и невежды, что муж, что жена, вдобавок скупердяи, как все выходцы из Оверни. С каких доходов они жили здесь припеваючи, до сих пор понятия не имею, да мне и знать неинтересно. Меня касается лишь сам факт, что они здесь были, скоты эти. И с тех пор, как они объявились в Лондоне, с женой стало не совладать. Такого прежде не бывало. Судя по всему, она постепенно вошла во вкус жизни в этом мрачном городе.
— Очень полюбила я этот странный Лондон, — принялась было она втолковывать мне на свой лад. Полюбился ей, видите ли, этот Вавилон.
Будь по-твоему, я не стал возражать. У меня как раз была работа: взял на дом от одного клуба и от страховой компании, оба заказа срочные, поэтому я целыми днями сидел дома, а она и не показывалась. Вот ведь как повернулась жизнь! Иной раз она ничтоже сумняшеся упархивала с самого утра.
Принарядится, бывало, прихорошится, и когда шляпка уже на голове, а зонтик зажат под мышкой, то есть она готова предстать мужчинам на обозрение, Лиззи подходила ко мне и протягивала розовую ладошку, давая понять, чтобы я положил туда денежек.
Я клал, сколько мог.
— Еще! — мягким, приятным голоском говорила жена. — Этого мало! — без зазрения совести добавляла она. Неужели я не понимаю? Ей предстоят расходы, требуется купить то да се, поскольку начался сезон приемов и встреч всей компанией, а также разные представления.
— Это хорошо, — кивал я и не спрашивал, что за представления.
Сам-то я совсем отошел от светской суеты, обрыдла она мне. Теперь во мне способна была поддерживать жизнь лишь работа. Чем больше работы, тем лучше, уйти бы в нее с головой.
Супруга купила бокалы из цветного стекла и позолоченные ложки — на кой ляд, понятия не имею. Может, в расчете пригласить к нам всю компанию… Именно тогда и зародилась во мне мысль смыться отсюда. Исчезнуть — таково было мое окончательное решение. Прогнило здесь все до самых корней, в этом я был так же глубоко уверен, как в том, что покамест жив.
Иногда жена возвращалась с другой прической — не с той, с какой уходила из дома. И не от парикмахера — ведь это всегда заметно. А она уже не считалась с тем, что я могу заметить перемену.
Кстати, в Лондоне, как известно, принято обмениваться поцелуями в перерывах между танцами. В этом странном, ханжеском мире на подобные вещи закрывают глаза. То есть супружницу мою сперва покружат в танце, а вскружив голову, уведут куда-нибудь за портьеру…
Книжки ее разбросаны по всей квартире. Сплошь любовные романы и никакой тебе философии. Страницы книг испачканы красным — от помады: она слюнила пальцы, перелистывая страницы. Больше того, попадались и подчеркнутые места (причем — Бог свидетель — тоже помадой!), только я их не слишком разглядывал. Даже господин Танненбаум перестал меня интересовать, хотя иногда и вспоминался в недобрый час. А между тем мне удалось получить о нем кое-какие сведения. Господин Танненбаум весьма старательный молодой человек, особенно рьяный интерес проявляет к философии, этот далеко пойдет и тому подобное — сообщал о нем из Парижа мой приятель Тоффи-Эдерле. А вообще-то юноша — сын того агента по перевозкам, у которого мы при отъезде оставили свою мебель. Завязала ли моя жена знакомство с сынком агента за тот короткий промежуток времени, пока велись переговоры насчет нашей мебели, или же она знала его раньше, я не стал уточнять. В книгах же, к примеру, слово «стройный», когда речь шла о мужчине, было подчеркнуто в шести местах. А в другой книжке, у писателя Йенсена, отмечена фраза: «глаза его сияли», — применительно к какому-то молодцеватому охотнику. Я оттолкнул от себя ее книги, тем более что мне попалась рукопись рассказа ее бывшей приятельницы (и третьеразрядной актрисы) мадам де Кюи. Так в этой рукописи восклицательными знаками были украшены следующие перлы художества: «Я ничего ему не должна. Отработала его жертвы. Своими жертвами». — Но это еще цветочки, а вот вам и ягодки: «Не желаю быть из-за вас калекой, не желаю в угоду вам убивать в себе свое „я“. Не допущу, не потерплю, чтобы вы насильничанием своим унижали во мне природу. Иными словами, будь любезен принять во внимание, что я такова, какая есть. И такой останусь. А ты — хоть тресни!»
Значит, она такая, какая есть? Да это форменный вызов! Ладно, отныне и я буду таким же. Оставлю ее с ее природой вместе, всякому Янчи — свою морковку, как у нас говорят.