— Трудно еще сказать. Прогноз погоды неважный. Не задуло бы снова. — Бородин посмотрел на Колодяжного: может быть, у него какие-нибудь новые, обнадеживающие сведения. — С тобой вот разговариваю, а у самого душа болит: как там в районе? Не вовремя вызываете секретарей.
— Да мы тебя долго не задержим. Ну так что, зайдем ко мне?
— Избавь меня от уполномоченных!
— Проще пареной репы, — повторил Колодяжный, словно не замечая недоумения на лице Бородина. — Разве ты не знаешь? Рубцов подал заявление, просит о переводе в район.
![Полнолуние i_005.jpg](https://litlife.club/books/271649/read/images/i_005.jpg)
Часть четвертая. СТРОПТИВАЯ СЕЗОННИЦА
1
Случилось это поздней осенью. Однажды, утомленный заседаниями, Бородин оседлал мотоцикл и помчался в степь развеяться. Накатанный земляной грейдер блестел, как ремень из-под бритвы. Бородин прибавил газу. Мотор протяжно гудел. Комочки земли секли лицо. Степь прорезали балки и овраги, местами желтели пески, где-то впереди была большая река и гидроэлектростанция. Отшумела уборочная страда, отревели моторы тяжелых грузовиков, и вокруг было безлюдно. О той поре напоминал лишь окаменелый грейдер, весь в ссадинах и трещинах.
Бородин прибавил еще газу. Мотоциклист в степи, наверное, испытывает такое же чувство, как в давние времена наездник на диком скакуне. Дорога прямая, ровная, машина мчит с бугра на бугор, скорость развита до предела, комочки земли из-под колес секут лицо и руки, на повороте встречный ветер ощутимо сдерживает бег, иной раз сдается — поднимает мотоцикл в воздух. Бородин цепко держится за руль, отдав всего себя стремительному бегу, и кажется уже, что он не едет, а несется по воздуху, подхваченный ветром. Вперед, вперед!
В автомобиле не то. В автомобиле, как в футляре. А тут весь в объятьях ветра. Легко дышится. Легко думается. И пусть мотоциклиста зовут смертником. За рулем он сильнее, чем кто-либо другой, чувствует движение. И трудности ему нипочем. Словно бы они развеялись в беге.
Позади десятки километров, вон уже впереди какой-то хутор. И тут мотор предательски захлопал, зачихал, смолк. И как Бородин ни бился, что ни делал— зачистил свечу, пытался завести с ходу, покатив мотоцикл под гору, — безрезультатно. А вокруг — ни души, и уже смеркается. До хутора еще добрых пять-шесть километров. Серым пятном мелькнула собака на рысях, которую Бородин принял было за волка. И снова пустынно. Пришлось катить мотоцикл «пехом». Колеса подпрыгивали на колдобинах, амортизировал в руках руль, и — топ, топ, топ — гулко отстукивали сапоги по накатанному грейдеру. Нет, не смертник мотоциклист, а скорее мученик.
Посреди незнакомого хутора Бородин огляделся, вроде бывал здесь когда-то, и прислонил машину к забору садика под неярким фонарем на столбе. В ожидании холодов притихли, цепенея, бурые тополя и клены, и меж стволов на скамейках кое-где прижимались, словно согревая друг друга, парни и девчата. Хуторские, деревенские, сельские парки и садики… Некоторые с летними кинотеатрами, танцевальными площадками и ларьками в одно окошко, где лимонад и зачерствелые пряники так же традиционны, как борщ и гуляш в чайной. Но большинство садиков — это молоденькие, насаженные после войны рощицы в две-три аллеи, несколько скамеек, в лучшем случае замусоренный фонтан, не знавший воды со дня своего сотворения. К нему вечером собирается молодежь, рассаживается на обтертом и оббитом до кирпичей парапете, балагурит, под баян кружит вальсы, задает трепака. Возле такого садика оказался Бородин. Уже совсем стемнело. Была суббота, и выдался на редкость тихий вечерок.
— Дядя, прокати…
Две подружки, переглядываясь и посмеиваясь, остановились напротив Бородина. Он сидел на корточках и перочинным ножиком счищал нагар со свечи.
Скользнул взглядом снизу вверх: новые туфли, яркие короткие юбки, блестящие модные полупальто. В обрамлении цветастых шелковых косынок две округлые мордочки. Одна симпатичная, хотя и прячет улыбку в конец косынки, трудно разглядеть лицо. К Бородину вернулось веселое настроение, которое он утратил в последнее время на работе.
— За мое удовольствие, девчата! Вот только свечу зачищу. Куда же вы?
— Вдвоем не поместимся.
— Одну прокачу, потом другую. У меня уже все готово. Кто первый?
Бородин смотрел на ту, которая отчего-то смутилась и стояла в нерешительности. Пригляделся: да никак Елена! Вот так встреча! Елена тоже узнала секретаря, хотела улизнуть, но было уже поздно.
— Давай-ка отчет, почему сбежала из колхоза? — подступил к девушке Бородин шутливо-грозно.
— А вы сами не догадываетесь, Василий Никандрович? — сухо сказала Елена и нахмурилась. Подружка ее ушла к фонтану. Заиграл баянист. Девчата пустились в пляс с припевками, притоптывая каблуками и вытанцовывая одна перед другой. Частушками они были начинены, как лоток гадалки предсказаниями.
Парни жгли спички, и кто-то время от времени включал карманный фонарик. По лицу Елены полосонул белый луч. Она загородилась рукой, но Бородин успел заметить: пряди волос спереди выгорели, обветренный лоб шелушился, сразу видно, не на конторской должности.
— Кем же ты здесь работаешь, Елена? — спросил Бородин, хотя и так было ясно. Девушка не пожалела одеколона, собираясь на гулянье, но перебить въедливый запах свинарника не хватило бы, наверное, и целого флакона. Недавно Бородин пробыл день на ферме, и потом от него все шарахались, пока он не сменил одежду и тщательно не вымылся.
— Лето в животноводстве работала, а на зиму уеду к родственникам, — сказала Елена.
— Далеко?
Девушка замялась, ответила не сразу:
— В Рязанскую область. Нашлись мои двоюродные сестры.
— Много?
— Пятеро. Сироты. Мать два года, как умерла.
— Вон оно что! — Бородин присвистнул. — Как же вы там одни живете? Большие девчата?
— Нет. Я самая старшая.
— А кто дома сейчас?
— Света.
— Сколько ей?
— Пятнадцать. Да с нею две меньших, еще в школу ходят.
— А остальные?
— Одна в Рязани в техникуме учится, другая в Москве на трикотажной фабрике работает.
— Она-то помогает сестрам?
— Да помогает, — сказала Елена не совсем определенно. — Трудно, конечно, но что поделаешь! Иной раз соберемся все вместе, изба просторная, затянем голосистую песню, точно сестры Федоровы, и так хорошо, так легко станет на душе. Что бы я одна — былинка в степи?
Бородин взял девушку под руку и повел по аллее. Вспомнился отдых на полевом стане, повариха Семеновна, ее щедрые угощения, расплетенные косы Елены, как лисьи хвосты, и стог соломы посреди степи, и поцелуй… Нет, еще не погасло нежное чувство к Елене, напротив, Бородин страшно обрадовался этой встрече.
— А тут где живешь? — спросил он, пытливо заглядывая девушке в глаза: вспомни, вспомни и ты, Елена, как вместе нам было тогда хорошо!
— В общежитии, — сказала она, отводя глаза в сторону.
— И много там сезонниц?
— Хватает. Я их не считала. — Елена почему-то засмеялась. — Вон тоже наши. Тут почти все из общежития.
Мимо прошли две девушки. Одна, уже знакомая Бородину, Фрося, вдруг крикнула через плечо:
— А, рязаночка, подцепила-таки кавалера!
Бородин смущенно крякнул, но Елена не растерялась:
— Завидно стало? Проваливайте!
Развязность ей никак не шла, и, понимая это, она стыдливо сказала:
— Ох и девки у нас, палец не показывай…
Вскоре они снова встретились со злоязычными подружками, и снова Бородина словно окатили ушатом воды:
— Наша-то рязаночка рада до смерти! Его небось дома жена ждет не дождется.
— А вам какое дело? Вы бы рады-радешеньки кривому, да кому нужны такие вертихвостки.
— Глянь, как прицепилась! Для чего он тебе?
— Не для чего, чего иного, кроме прочего другого.
— Ясно! — подхватили, смеясь, девчата. — Любовь зла, полюбишь и козла!
Бородин не мог в свою защиту вставить слово, так как обращались к одной его спутнице, соблюдая в этом какое-то приличие к незнакомому человеку, хотя склоняли его на все лады.