— А для нас карты не заработок, а удовольствие.
— Так в чем же дело?
— Ждем! воскликнул Пахом Пахомыч, присматриваясь к Анатолию более пристально, чем требовали заботы о предстоящем преферансе. — Ждем, потрудитесь пораньше, чтобы подкрепиться и посидеть подобающе.
И нажал на педаль газа.
— Ну, Анатоша, — протянул Никита, когда „Волга“ отъехала, — считай, денек не пропал даром. Пахом Пахомыч, да к нему Эльза Захаровна, это, дорогой мой, преферанс весьма поучительный.
— Что я Пахомычу и что Пахомыч мне?
— А то!.. Ты их в прошлом году не видел, пребывали в круизе, потом вышибли тебя из седла. Но он о тебе наслышан, по его роже видать. Не тот водитель, чтобы зря „Волгу“ притормозить. Наслышан и тем не менее, а может, именно поэтому…
— Я сказал, что мне Пахомыч? Не в нем мои интерес.
— Заладил… Грубых фактов ждешь? С вещественными и уликами, пиф-паф и тому подобное? А я в глаза верю человеческие. Его Эльза на автостанции глаз с тебя не сводила, — хозяйка переживает, хозяин косится, мало тебе? Как такой дом не посетить? Либо я ноль без палочки, либо с тебя за подобную встречу фляга армянского, не менее.
Подошли к многоэтажке, высоко вверху замаячило яркое пятно.
— Оля уже хозяйничает на балконе, — первым заметил пятно Никита. — Мне всегда неспокойно, когда она взбирается на скамейку, развешивая на веревке свои богатства; начисто отсутствует чувство страха, хоть и повторяет ежеминутно: ой страшно, ой боюсь, боюсь.
Два блика, как два солнечных зайчика, сверкнули на балконе и погасли.
— Что это? — полюбопытствовал Анатолий.
— Зеркальце, очевидно. Что еще может быть в руках девочки?
Когда они позвонили, Оленька немедля, не окликая, открыла дверь.
— Ты почему не спрашиваешь, кто пришел? — наставительно обратился к девочке Никита.
— А я и так знаю, как вы звоните.
— Разреши нам пройти на балкон, Оленька. В „Гастроном“ должны привезти молочное, а с нашего балкона не видно.
— С вашего балкона видно то же, что с нашего, — строго заметила девочка.
— Да? А мне казалось… Ну, все равно, если уж зашли…
На балконе уборка была в полном разгаре, платья кукол полыхали на протянутом шнуре, кукольная мебель — столик, кресла, диван, большой зеркальный шифоньер ждали гостей — она еще играла в куклы! А на столике импортная жвачка и пакетики импортных колготков с шикарными девицами на этикетках.
— У моих кукол сегодня день рождения!
Никита знал, что у них день рождения каждый день.
Анатолий знакомился с подробностями интерьера:
— Я не вижу зеркальца, — шепнул он Никите.
— Оленька, — обратился к девочке Никита, — смотри, там, на другом краю площади, к Гастроному подъехали фургоны, можешь ты разглядеть, какого цвета машины?
— Могу! — Девочка тотчас взобралась на табуретку. — Две машины, обе серые, одна „Хлеб“, другая „Мороженое“. То есть не „Мороженое“, а „Молоко“, но она привезла мороженое.
— Ты правильно ответила, — вмешался в разговор Анатолий. — Но это потому, что часто видишь машины „Хлеб“ и „Молоко“, узнаешь потому, что сейчас они освещены…
— Не имеет значения, я очень хорошо вижу.
— Та-ак… А могла бы ты прочитать надпись на кузове? Вон там, еще дальше, остановилась какая-то машина…
— Могу!
Оля соскочила с табуретки, кинулась в свой угол, достала из шифоньера полевой бинокль, полированные стекла блеснули на солнце.
— Вот тебе и зайчики! — подтолкнул Анатолия Никита.
Девочка, казалось, уже пожалела, что раскрыла свой тайник, прижала бинокль к груди, исподлобья глянула на Анатолия.
— Откуда у тебя полевой бинокль? — неосторожно спросил Анатолий.
— Это мой бинокль, — еще крепче прижала заветную вещь девочка, словно кто-то намеревался ее отнять. — Он мой насовсем.
Анатолий опасался — придирчивость вспугнет девочку, но Оленька уже успокоилась, ей не терпелось доказать, что все может, взобралась на табурет, навела бинокль на указанный угол площади:
— „Москвич“! — уверенно объявила девочка. — Желтый. „Ли-ней-ная слу-ж-ба“, — без труда прочла она надпись на машине.
— Ты и вчера была здесь с биноклем?
— Я всегда смотрю, не идет ли домой мамочка.
— А тарелки?
— И на тарелки тоже.
— Оленька, скажи, пожалуйста, что было написано на кузове коричневого фургона, который ты видела вчера: „Мебель“? „Мороженое“? „Молоко“?
— Я же сказала: „Пищеторг“.
— Ты уверена?
— Я же умею читать, кажется!
— Раньше ты видела эту машину?
— Она никогда не приезжала.
— Спасибо, девочка, счастливо празднуй день рождения кукол.
— Откуда у нее призматический бинокль? Ее отец военный?
— Не надо быть военным для этого случая.
— Она прячет бинокль, вот в чем дело. Ты заметил?
Никита хозяйничал в столовой, достал из холодильника припасенное к обеду пиво, из второго холодильника, на кухне, консервы и зелень, из шкафа пышную паляницу, гордость местной пекарни, сохранившей добрый вкус хлеба, из серванта — майоликовые кружки, сперва две, потом еще одну.
— Зачем три кружки? — присел к столу Анатолий.
В столовую незаметно вошла Катерина Игнатьевна.
— Мальчики, пора обедать, у меня всего часок на перерыв.
Никита провел рукой над кружками:
— Прошу!
— Ой, Никита Георгиевич, вы кавалер.
— Я сосед, это обязывает.
— У нас соседей девять этажей, но им не сравниться.
Анатолий поднялся, распили пиво стоя, как в забегаловке, и лишь когда перешли к закуске, Никита, извинившись, предложил Катерине Игнатьевне стул.
— Тогда секундочку, — Катерина Игнатьевна торопилась, но все же успела переодеться в нарядное, праздничное платье. Оленька шмыгнула в комнату следом за матерью, стояла в стороне и смотрела на происходящее, как смотрят на экран телевизора, когда показывают нечто примечательное.
— Ступай домой, — приметила ее мать, — там приготовлено тебе на кухне, да с хлебом ешь, не кроши, а то вечно куски в торбу собираешь.
Похвалив обед, первое и второе, Анатолий не преминул спросить:
— Ну, как, Игнатьевна, успели вчера на базу?
— Да, заглянула… — простодушно отозвалась Катерина Игнатьевна. — У меня там свояк. На базе. Сторожем работает, забегаю узнать, не подкинули ходовой товар, не слыхать ли. А то ж у наших шкуродеров разве так спроста выцыганишь, свои рубчики докладешь и то…
— Вот тебе и день воскресный, день чудесный, — протянул Никита.
— Это вы о чем, Никита Георгиевич? — насторожилась Катерина Игнатьевна, стараясь понять, к чему слова Никиты, что она сказала такого особого, вроде бы ничего не значащий обычный разговор. — Это вы… Ко мне относится?
— Да нет… Так… Разговор у нас был с Анатолием о днях воскресных и тому подобное.
— Ах, вы, молодые люди, что вам, молодым, все дни, можно сказать, сплошное воскресенье… Ну, приятного вам аппетита на дальнейшее, а мне еще в контору надо забежать. — Она наклонилась к Никите. — О чем хочу спросить… Передавали приветы вашей маме? Как они там за рубежом? Вспоминают обо мне?
— А как же, Катерина Игнатьевна, не забывают. Не сомневайтесь, с полным вниманием.
— Ну, спасибо, спасибочко. Очень мне приятно слышать, мы всегда, еще по старому местожительству, добрососедски жили, я и тут стараюсь, чтоб по-доброму; я им весточку подала насчет случаев по району с квартирами. И своей девчонке наказала, чтобы дослухалася, поскольку комнаты картинами увешены, и всякие там древности имеются.
После полудня Анатолий снова отлучился в город, не сказав Никите, что едет за результатами последних анализов.
— Стабилизуешься, — успокаивал в последний его приезд лечащий врач. Но состав крови, — Анатолий догадывался об этом, — продолжал тревожить клиницистов — надо было проверить, насколько стабильны положительные данные.
Выпал ему хороший денек, тот обычный день, когда город гудит радостно и навстречу — счастливые лица, и неведомым чудом развеиваются горе и тревоги людские. Лечащий врач, прочтя анализы, подтвердил: