По лицу Пана уже текла бурая кровь, он перестал подпрыгивать и гулко застонал, когда Джюли принялся раскачивать палку из стороны в сторону.
— Джюли, Джюли, — продолжая смеяться, предложил наследник. — А ты упрись одной ногой в брюхо Пану, и резко дерни, может она и выйдет? Видишь же, раскачивание не приносят ничего, кроме обильно текущей крови.
— Ты, ты, ты…,- злобно зашипел на Святозара Пан, и утер рукавом своего черного одеяния текущую по лицу кровь.
— Я, я, я… Святозар, мое имя Святозар, я сын ДажьБога, — гордо молвил наследник, и тряхнул своим длинными каштановыми кудрями, да засмеялся еще громче, увидев, как Джюли решил последовать его совету и уперся одной ногой в живот Пана.
— А…а… а…,- вскрикнул Пан и столкнул с живота ногу Джюли, да зашипев, и вообще оттолкнул душу от себя. Он порывчато шагнул ближе к решетке и сказал, обращаясь к Святозару, — вытащи палку, человек, вытащи.
— Ишь ты, гляди, я у тебя уже и человек, — прекращая смеяться, заметил наследник, и посмотрел в блекло-черные глаза Пана. — И не подумаю, тебе помогать… Слышишь козлоподобный дурашман, и не подумаю.
— Если ты не вытащишь палку, я пойду к Чернобогу, — зашипел Пан и шагнул ближе к решетке, поднял свой посох и стал им грозить наследнику. — Я скажу господу Чернобогу, что…
— И что, ты ему скажешь, — насмешливо перебил Пана Святозар. — Ты, дурафья, не понял что ли? Чернобог хочет, чтобы я был здоров. Он хочет, чтобы моя нога излечилась. Он хочет, чтобы эта душа меня вылечила… И он не позволит тебе, дурашман ты бестолковый, убить меня… убить или покалечить… Так, что не крути тут своим посохом, не думай, что ты меня испугаешь… Ты, лучше сам пугайся, потому как ты навсегда останешься с тремя лучами во лбу. А что очень даже и не плохо ты выглядишь, два черных по бокам, а посередке лазурный! Красавец, да, и только!
«Ав… ав… ав..», — взвыл точно побитая собака, Пан и резко развернувшись, побежал в сторону дворца Вия, в сопровождении своих верных дасуней.
Глава сорок пятая
Лишь только Пан и дасуни убежали, к решетке подошел Джюли и негромко засмеявшись, сказал:
— Ах! Все-таки он был хорош, с тройными лучами, мне понравилось. Вот только, как же я буду теперь камень пробивать без палки?
— Не беспокойся Джюли, — тоже хохоча, успокоил друга Святозар. — Вий вернет твою палку.
— Ты, думаешь, воевода, сможет вытащить из Пана палку? — спросил Джюли, переставая смеяться.
— Наверно. Я не знаю… вообще-то эту палку даровали тебе, — пояснил все еще улыбающийся наследник. — И она должна слушаться тебя, а почему, ты, не смог вытащить не понятно, может ты плохо тянул?
— Нет, Святозар, я тянул хорошо, это же моя палка, я к ней привык, — вздохнув, ответил Джюли. — И мне бы не хотелось, чтобы она осталась в этом малоприятном лбу!
Запел через какое-то время Джюли, он стоял возле валуна, прижавшись и положив на его широкую поверхность не только голову, но и часть тела, словно обняв.
— Что, ты, поешь Джюли? — поинтересовался Святозар.
Джюли поднял голову, выпрямился, и, развернувшись, посмотрел на Святозара, да широко улыбнувшись, тихо запел:
Он на мгновение прервался и тяжело вздыхая, пояснил:
— Это значит, Святозар:
— добавил Джюли. — Эта старинная песенка, мне пела ее моя нянюшка, очень, очень давно, а я позабыл ее, и даже никогда не вспоминал… Но когда тот, Люччетавий — Джюли Веспрейлия сгорел до тла, а столб повалился, и глаза Чернобога опять стали черными, я услышал голос моей любимой, старой нянюшки Лурейсии. Услышал ее голос и слова этой песни.
— Красивая песня, — тихо проронил Святозар, и, развернувшись, пошел на свое место.
Наследник лег на спину, подложив под голову подушку и ощутил внутри себя такую глубокую тоску и грусть, по своим близким: Любаве, отцу, братьям и сестрам, по тете и дяде, по Яронеже, и наставникам, и другам, и вообще по земле и по всем восурским людям. Он ощущал эту глубокую, затаенную в душе грусть и слышал, как тихо заплакала его лазурная душа, истосковавшаяся за всем тем, что так ему дорого. А Джюли вновь и вновь тихо пел песню, словно пытаясь запомнить, то правильное направление, которое избрала его душа и по которому должна теперь следовать. Святозар закрыл глаза и от тихо текущих слов песни, внезапно увидел, точно с высоты птичьего полета еле видимые полоски полей и лугов, темнеющие невдалеке покрытые густой листвой леса, хрустальные, наполненные чистотой реки и престольный град, что как древний витязь раскинулся на возвышении. Наследник открыл глаза, и поднялся на ноги, да опершись рукой о стену, замотал головой… отгоняя, отгоняя от себя видение родной земли. Нога опять разболелась, а после разболелись руки, спина и щека, и внезапно стало так холодно, что губы Святозара словно покрылись тонкой изморозью, тело стало тяжело сотрясаться, а во рту застучали зубы. От боли и холода наследник тяжело застонал, а Джюли перестав петь, повернул голову, и беспокойно воззрившись на друга, спросил:
— Ты, чего Святозар?
— Все сразу разболелось, и я так замерз, — ответил наследник, и, почувствовал поступь воеводы. — Там чего Вий идет? — поинтересовался он.
Джюли глянул вперед, и, усмехнувшись, сказал:
— Ага, идет, пыхтит Вий, а с ним идет Пан. Ах, нет, он не идет, дасуни поддерживают его под руки и ведут… Закрывай глаза, Святозар!
Через мгновение, совсем рядом послышалась тяжелая поступь воеводы и его возглас: «Человек, затвори очи!» Наследник закрывший глаза, как только об этом ему сказал Джюли, шагнул вглубь темницы. Теперь он не просто сотрясался от холода, а уже даже не чувствовал кончиков пальцев на руках и ногах, кончики ушей и носа, наверно пора было пить настойку смольего дерева.
Вий подошел к решетке, и тихо зашипел, в тот же миг дверь заскрипела и начала отворяться. Воевода шагнул вперед и дотронулся пальцем до лба наследника, и тут же взяв его правую руку, вставил туда кубок, да встревоженным голосом, добавил:
— Человек, пей настойку смольего дерева, ты очень холодный, да поживей.
Святозар поморщил лицо, но так как зубы громко стучали, и, понимая необходимость ее пить, поднес к губам кубок, да, задержав дыхание выпил, всю горькую настойку разом, а после закашляв, вернул Вию кубок. А малость погодя ощутил жар разлившийся, разбежавшийся по крови, наполнивший все тело и даже кончики пальцев, носа и ушей теплом.
— Ох, ну скривился — то как, скривился, — проронил воевода, принимая кубок. — Не сурья это оно и так понятно… Но и морщиться так не зачем?
Вий развернулся, вышел из темницы, и решетка заскрипев, затворилась.
— Ты, вот, что мальчишечка, ложись и отдохни, а то у тебя столько нонче потрясений было, не ровен час, захвораешь еще, — молвил Вий, наверно увидев, как надрывно передернул плечами наследник. — Ложись и отдыхай, а Иглед тебе позже принесет еды, да Маргаст помажет мазью. А пока, ты, отдохни, да наберись сил.
Святозар слышал, как Вий тяжело развернулся и тронулся от темницы ко дворцу, но внезапно, раздался умирающий голос Пана:
— Паскопочка, а я…
— А, чо ты? — грубо спросил Вий.