– Я вот по какой надобности, – Пётр Павлович достал из кармана портсигар, достал папиросу, и выпустил, прикурив, дым в потолок, – два дня тому умер Тарас Шрамов, так вот со смертью не так чисто, поэтому мне поручено разобраться. Что ты можешь сказать по этому поводу?
– Дак сразу бы и сказали, – Наталия повела плечом и вырез на груди слегка приоткрылся, – я—то какое отношение имею к этому?
– Самое непосредственное.
– Сказали ж нам, что умер от апо..апе… в общем от какого—то удара.
– Так ты ничего не хочешь рассказать?
– Ничего, – женщина стояла, опершись спиной о косяк двери.
– Говорят, что ты была в довольно близких отношениях с убитым?
– Побольше слушали бы всяких, вам бы не такие вести принесли.
– Значит, отрицаешь?
– Мне скрывать нечего, всё равно донесут. Да, бывал здесь Тарас, бывал, ну и что?
– Тогда возникают вопросы.
– И какие?
– В каких вы были со Шрамовым отношениях?
– Да никаких.
– Как это?
– А вот так, ну приходил ко мне по женской части, я – одинокая, – она повела плечом и под тонкой рубахой шевельнулись большие груди, – кого хочу, того и привечаю.
– Так…
– Иной раз мужик в сорок, – она насмешливо проговорила, скривив в улыбке рот, – ничего не умеет.
– Значит, у вас были отношения…
– Господин хороший, не было у нас отношений, просто по—соседски забегал ко мне, безделицы дарил, но отношений никаких.
– Понятно, тогда не расскажишь, как кто себя вёл, когда Шрамов умер?
– Как обычно, – Наталья вновь дёрнула плечом, – Ольга засуетилась, как наседка, оно и понятно, такого кормильца лишилась, Пётька, тот побледнел и задрожал, навроде осинового листа. А так, – она задумалась, – да я и внимания не обращала.
– В день смерти к Тарасу кто—нибудь приходил?
– Почём я знаю? Я ж за ним не следила, может, кто и приходил, – Наталья задумчиво посмотрела в стену, – когда дрова рубил, – добавила женщина. – А к чему такие расспросы?
– Надо.
Тарасов сын Пётр, мужчина лет сорока, с крепким, казалось квадратным телом, что в ширину, что в рост, имел совсем детское лицо. Словно природа пошутила: крепкие пудовые руки, покатые плечи, ноги, как два столба, и небольшую голову с жёсткими проволочными волосами, пухлые щёки и доверчиво – щенячьи глаза.
– Видно срок тяте пришёл, – Пётр почесал шею, – человек, что дерево, каждую весну оживает, а вот придёт срок, кажется ещё крепкое, а на самом деле внутри – труха. Так что вы хотели?
– Поговорить об отце твоём.
– Что говорить? Нету его, и никто не воротит.
– Трудно не согласиться, но с чего это крепкий мужчина, как в округе говорят, выпил немало, топором махал, дров кучу нарубил и в один момент, вот был и уже нет.
– Это надо у Него спросить, – младший Шрамов указал пальцем в небо, – Он и во младенчестве забирает, вот моих братьёв и сестёр, а уж в таком возрасте и подавно.
– Так ты ничего странного в смерти отца не видишь?
Младший Шрамов опешил, удивлённо посмотрел на сыскного агента и, заикаясь, спросил:
– Удар его хватил, как сказал врач и потом пристав нам бумагу выдал.
– В сыскное отделение попало дело о смерти Тараса Шрамова, вот и приходится по воле начальников проверять обстоятельства смерти.
– Ежели так.
– Именно так.
– От меня, господин… э —э – э.
– Лерман Пётр Павлович, – представился сыскной агент, – чиновник по поручениям.
– Господин Лерман, – лицо младшего Шрамова в одну секунду стало более походить на старческое, плечи опустились, – я не привык говорить об отце худое, но своим умишком начинаю понимать, если в сыскное попали бумаги о смерти отца, то вы подозреваете, что произошло убийство?
По чести говоря, Пётр Павлович не ожидал, что невзирая на вид не очень умного человека, младший Шрамов окажется таким проницательным.
– Посуди сам, – над каждым словом приходилось задумываться, – твой отец скоропостижно скончался, а ведь был довольно крепким стариком.
– Господи, каждый раз, когда отец прикладывался к бутылке, с ним случался приступ.
– Что же было в этот раз?
– То же, что и всегда. Отец решил отметить именины, для этого взял несколько бутылок пшеничного вина, а утром, ко всему прочему, пошёл колоть дрова, хотя я его просил не заниматься хозяйством в этот день.
– То, что произошло не было для тебя новостью.
– Отнюдь.
– Скажи, а могли ему помочь?
– Нет, это невозможно, отец сам виноват. Здесь ничьей вины нет.
– В каких вы были отношениях с отцом?
– В обычных, отец и есть отец.
– Значит, говоришь, что вина на отце?
– В том числе и на нём.
– На ком ещё?
– На нас, – произнёс удивлённо младший Шрамов и, увидев недоумённый взгляд Лермана, добавил, – на нас, ведь мы не восприпятствовали питию.
– Понятно.
– Ходят слухи…
– О нас много говорят, – перебил младший Шрамов, но смутился, – извините.
– Значит, говорят много неправды? И то, что Тарас навещал Наталью? И то, что ты, Пётр Шрамов, был в близких отношениях с мачехой? И то, что вы отравили отца? Видите, как много вопросов и каждый не в пользу вашего семейства.
– На каждый роток не накинешь платок, – хотя голос младшего Шрамова был спокойным, но глаза пылали и подбородок подрагивал. – Тогда по порядку. Отец ещё тот ходок, – и, словно спохватился, произнёс, – был. Не только к Наталье бегал, но и к другим. Мужик – он и есть мужик.
– А жена?
Мужчина густо покраснел и сквозь зубы процедил.
– Она тоже в накладе не оставалась.
– Значит, о вас правда?
– Правда, – выдавил он.
– И как к этому относился отец?
– Он не знал.
– Тогда перейдём к отравлению.
– Господин Лерман, – отмахнулся младший Шрамов, – какое к чёрту отравление. Отец \кормильцем был и Ольга больше с его смертью теряла, нежели обрела. Ведь он деньги зарабатывал и откладывал кое—что, а так Ольге только скопленное оставалось, но и то, со мной поделить должна.
– А ты?
– Нет, – сказал мужчина, – по мужски её к кровати прижать – это одно, а вот жизнь с ней связывать я не хочу.
– Поэтому заявление приставу написал?
– Именно так.
– Понятно.
– Вы об отравлении говорили, это так?
Лерман промолчал.
– Если вы подозреваете кого—то из семьи, то это зря. Нам нет интереса в смерти отца, слишком мы зависимы от него. Ныне отвернуться те, с кем он имел дело, я всегда находился в тени, поэтому многое со смертью потеряем.
– А наследство?
– Оно быстро исчезнет, жить—то надо.
– Верно.
– Не понимаю, кому отец перешёл дорогу?
– Может быть, кто—то ему должен или дорогу перешёл?
– Отец много не говорил, но перед именинами говорил, что ему должны то ли три, то ли четыре тысячи, но кто? – Мужчина пожал плечами.
– Может быть, расписки какие остались?
– Об этом поведать может только Ольга.
– Почему вы написали заявление?
– Ольга заявила, что я бугай здоровый, рукастый и могу сам заработать, а деньги ей надо, ведь не старая ещё.
– Мне здесь сказали и о Вере.
Опять на лице младшего Шрамова выступила багровая краска.
– Ничего от глаз людских не скрыть.
– Правда?
– Правда, – выдохнул мужчина, – вот с ней я и собирался уйти из дому.
– Давно задумал?
– С полгода тому.
– Кто знал об этом?
– Вера и я, пожалуй.
– А Ольга?
– Нет.
– Может быть, ей Вера сказала.
– Не думаю.
– Как бы отнёсся отец к уходу? Зол был бы?
– Нет, он давно хотел, чтобы я ушёл.
Ольга оказалось довольно молодой женщиной высокого роста и, несмотря на своёё неприглядное платье, заметно было, что она прекрасно сложена, роскошные чёрные волосы окаймляли красивый смугловатый овал лица и, растрепавшись от домашней работы, густыми прядями выбивались из-под цветного платка.
Лерман залюбовался женщиною. Сыскной агент несколько смутился и не знал, как начать с нею разговор.