– Понятно, значит, ты утверждаешь, что Тараса отравили?
– А как же, стало быть, иначе? Крепкий мужик еще Тарас был, стало быть, вон по прошлому году на улице, стало быть, у телеги колесо отвалилась, а он взял и поднял, стало быть, чтобы колесо приладили, да телега не пустая была, а гружёная, стало быть, вона как.
– Ты сам подозрения к кому имеешь?
– Я—то что, – Степан пожал плечами, посмотрел по сторонам и наклонился вперёд, чтобы никто не услышал, – сдаётся мне, стало быть, что спуталась жёнка Тарасова с евоным сыном Пётром и стал, стало быть, мешать он им. Вот, стало быть, и извели его.
– Значит Ольга Шрамова и Пётр?
– Мыслю, стало быть, так.
– Ты видел Тараса в день смерти?
– Нет, не видел, – Степан вытер вспотевший лоб.
Пристав 1 участка Петербургской части подполковник Панкратьев оперся грудью о край стола, потом откинулся на спинку стула.
– Мне, господин Лерман, добавить нечего. Умер после изрядно выпитой дозы водки старый человек, заметьте, отнюдь не молодой, так что был произведён осмотр тела не только мною, но и участковым врачом господином Петровым. Я не понимаю вашего интереса к делу?
– Нет, нет, – на лице Петра Павловича появилась улыбка, – пустая формальность. В деле нет мнения врача и его же заключения о скоропостижной смерти Шмакова.
– Моё упущение, – произнёс глухим голосом пристав, – я думаю, вам стоит повидаться с господином Петровым и он вам подтвердит, что этот, как его…
– Шмаков, – подсказал Лерман.
– Да, Шмаков, скончался от удара, что не удивительно в столь почтенном возрасте.
– Благодарю, – сыскной агент поднялся с места, – прошу извинить меня за вторжение.
Участковый врач Петров ничего нового не добавил, хотя в конце концов признался, что в квартире Шрамовых был, но не слишком внимательно осматривал тело. Всё—таки умершему шестьдесят восемь лет, похоже на апоплексический удар.
– Павел Менандрович, а разве вы не видели расширенных зрачков, разве вам не говорили, что до минуты смерти Шрамов испытывал тошноту, головокружение, судороги.
– Отравление? – Удивлённо произнёс врач и густо покраснел.
– Да.
– Не может быть, – теперь он присел на стул.
– Вы не забыли, Павел Менандрович, признаки отравления болиголовом?
– Значит, отравление, – повторил участковый врач. – Я, – начал он и замолчал.
– Вы хотите сказать, что не осматривали умершего.
– По правде сказать, нет.
– Старику шестьдесят восемь, – в оправдание сказал врач.
– Извините, но возраст – не повод относится к порученным обязанностям, спустя рукава.
Врач вскочил на ноги.
– Позвольте…
– Павел Менандрович, сядьте. Вскрытие тела Анатолием Гавриловичем, – при упоминании старшего врача, у Петрова передёрнулось лицо, – дало результат и выявило, что Шрамов был отравлен болиголовом и, если бы вы проявили более пристальный интерес к делу, то мы, сыскная полиция, не потеряли бы два дня и начали следствие сразу.
– Я…
– Теперь давайте забудем о печальном событии, но взамен вы должны вспомнить, как кто из родных или находящихся в квартире себя вёл.
Петров прикусил губу и потом произнёс:
– Я не смогу быть вам полезен.
– Отчего же?
– Я просто ничего не помню, накануне, – врач запнулся, словно стыдился произнести следующую фразу, закрыл ладонью глаза, – накануне я был у приятеля и выпил лишнего, поэтому у Шрамовых чувствовал себя не совсем здоровым.
– Понятно, – Лерман покачал головой, – если бы вы отказались приехать и посоветовали вызвать другого врача, мы не потеряли бы время, господин Петров.
Хорошо, когда правда выплывает сразу в начале следствия, а не приходится её обретать в результате долгих поисков. Теперь придётся восстанавливать день именин по часам, а может быть по минутам, ведь отравился только глава семьи. Значит кто—то подсыпал яд или в его стакан, ведь в обычае таких семей пользоваться общими мисками, а не отдельными тарелками. Задача с одной стороны упрощается, а с другой…
Пётр Павлович решил, что прежде чем иметь беседу с родными умершего, сперва расспросить тех свидетельниц, что присутствовали при печальном событии.
Миланья Хиврина, женщина лет сорока пяти, имела чрезвычайно симпатичное и добродушное лицо, правильные черты которого и живые выразительные глаза свидетельствовали о былой красоте.
– Что рассказывать—то? – Она прижала руки к груди. – Страх—то какой! Ужас! Вот человек живой, говорит что—то, а потом в одну минуту дух с него прочь.
– Так и в одну минуту?
– Не видела я, это когда он упал, и суета поднялась, вот тогда я Тараса и увидела.
– Значит, ничего не видела?
– Истинно так, – сказала женщина, – а почему полиция этим интересуется?
– Попали бумаги в сыскное отделение, а если попали, то надо проверить. Служба такая.
– А я думала, что… – и Миланья умолкла, пряча взгляд.
– Договаривай, в чём дело?
Она покраснела, но ничего не сказала.
– Ты что-то не договариваешь.
– Что мне договаривать? – Хиврина перекрестилась. – Даже ныне страшно, рот открыт, глаза на выкате, руки скрючены. Страх настоящий.
– Смерть – она такая.
– Не скажите, вот моя матушка помирала, так глаза закрыла и, словно бы заснула, а на самом деле навсегда, – и снова перекрестилась.
– Значит, страшно было?
– Жутко.
– Как вели себя жена и сын покойного?
– Да как? – Миланья пожала плечами. – Петька, сын Тарасов, сразу же за врачом побежал, Ольга заголосила, ведь кормильца потеряла.
– Какие отношения у них в семье были?
– Да обычные, руку Тарас, как некоторые, на жену не поднимал.
– А с сыном?
– Сын Тараса почитал, ничему не перечил.
– Вообще—то я краем уха слышал, что неравнодушна Ольга к Петру была?
– Господин хороший, – женщина заулыбалась, – жена Тарасова – баба в соку, а Пётр тоже не промах, – начала Миланья, но остановилась, потеребила край платка, – кто его знает, правда или нет, но говорили, но я этому не верю, – быстро добавила она, но глаза блестели, словно хотела добавить какую—то подробность, но сдерживала себя, потом понизив голос, сказала, – как—то видела, как Петька из сарая выходил, а вслед за ним Ольга волосы и одежду поправляла, а что там было, не знаю, свечку им не держала.
– Так, так, – произнёс Лерман.
– Только не говорите никому, – Хиврина не улыбалась и выражение на лице выражало, что зря она не сдержалась, а проболталась.
– Само собой никто не узнает. Может быть, ещё что можешь дополнить.
– Да чего уж там, – женщина махнула рукой, – Тарас—то, хоть и в летах был, но тоже ходок ещё тот, вон к Наташке Фиговой потихонечку захаживал. Сама видела.
– Целый роман можно сочинить.
– А то, – Хиврина понизила голос, – Ольга—то – вторая жена у Тараса, он её с дочерью взял, так той сейчас семнадцать, вот Петька и с нею. Там, – она куда—то неопределённо кивнула, – стеночки тонкие, так вот слышала, как они ворковали, а потом сопели. Вот семейка—то, – она снова криво усмехнулась, но в глазах женщины прочёл обычную зависть.
– Скажите, а в каких отношениях был Тарас со Степаном Сенчиковым?
– В приятельских, а вот Ольга терпеть того не могла, даже на порог не пускала.
Наталья Фигова в середине дня была одета в бумажную рубаху, поверх которой накинут тонкого синего сукна казакин, роскошные светлые волосы растрепаны и две—три пряди их легли на лицо, щёки которого украшали ямочки.
– День добрый, – произнёс сыскной агент, – мне бы хотелось поговорить с Наталией Фиговой.
– Эт по какой надобности? – Голос, хоть с не большой хрипотцой, но звучал довольно приятно и как—то развязно.
– Чиновник по поручениям сыскной полиции, – Лерман отодвинул в сторону женщину и без приглашения вошёл в комнату, где сел на стул, заложив ногу на ногу.
– Да я… да… – Наталья потеряла дар речи, только открывала, как выброшенная на берег рыба.