насколько позволяли боевые обстоятельства. Гроб его покрыт был
простреленным кормовым флагом с корабля «Императрица Мария»,
на котором адмирал находился в Синопском сражении.
Так умер герой флота. Вечная ему память!
![Адмирал Нахимов _214.jpg](https://litlife.club/books/269752/read/images/_214.jpg)
Нельзя... достаточно сильно выразить того значения, которое
имел адмирал Нахимов в эти трудные для Севастополя минуты. Не
взывая в приказах ни к геройству, ни к мужеству моряков, он
поддерживал в них последнюю энергию простым, но самым действи
тельным способом: он сам поступил на бастионы, как по
справедливости можно выразиться, ибо он ежедневно туда являлся,
умышленно или нечаянно останавливался для отдачи приказаний и расспросов
на самых открытых и опасных местах, а когда ему замечали, что здесь
бьют, то он отвечал что-нибудь в роде того, чтобы пустяков не
говорили, что из пушки в человека целить не станут и тому подобное.
Останавливаться для беседы в таких местах, конечно, было не
очень приятно, многие находили это странным, но ес\и адмирал
делал это умышленно, то расчет его был верен. Из трех способов
действовать на подчиненных: наградами, страхом и примером,
последний есть вернейший. Результат выходил тот, что, делая это
ежедневно в продолжение нескольких месяцев, адмирал вселял убеждение,
что жертвовать собою для исполнения долга — дело самое простое,
обыденное, и вместе с тем в каждом являлась какая-то уверенность
в своей собственной неуязвимости. Имевший с адмиралом
ежедневное дело И. П. Комаровский (бывший смотритель госпиталя)
рассказывал мне, что, придя однажды по службе, он был встречен
адмиралом вопросом: «Видали ли вы подлость?» Думая, что это относится
к какой-либо неисправности, И. П. Комаровский ожидал
разъяснений; адмирал, повторив свой вопрос, сказал: «Разве не видели, что
готовят мост чрез бухту?» Другой офицер Г., начальник бастиона,
при посещении адмирала доложил ему, что англичане заложили
батарею, которая будет поражать его в тыл. «Что ж такое? — спросил
адмирал, и потом в виде ободрения сказал: — Не беспокойтесь, гос-
подин Г., все мы здесь останемся». Такие и подобные идеи,
высказанные то там, то здесь, ясно показывают, что другого исхода, как
стоять и умереть в Севастополе, адмирал не видел.
Но невзирая на эти малоутешительные слова, появление адмирала
на бастионах всегда приносило какое-то успокоение и примирение с
своим положением, потому что все видели в нем самом не только че-
\овека с полным самоотвержением и полной готовностью умереть
для своего долга, но и все знали, что адмирал не пожалеет ни
трудов, ни себя не только для того, чтобы уменьшить потери и
сохранить жизнь и здоровье подчиненных, но для доставления личных
удобств каждому. С того момента, когда при выходе из Севастополя
князь Меншиков поручил адмиралу защиту Южной стороны, он не
переставал быть самым верным представителем той мысли, что
Севастополь .нужно каждому отстаивать всеми силами; с своей стороны
он это исполнил до фанатизма, жертвою которого он и сделался, но
фанатизм этот был направлен к славе и пользе государства и был
полезен потому, что он сообщился многим и в высшей степени
способствовал тому, что при многих неблагоприятных обстоятельствах
моряки до конца осады оставались теми же, какими явились вначале,
и заслужили себе почетное место в истории.
Со смертью адмирала Нахимова, хотя не было никаких громких
выражений печали потому, что тогда демонстрации не были еще в
обыкновении, но всеми чувствовалось, что недостает той
объединяющей силы и той крепости убеждения в необходимости держаться до
крайности. Хотя оставались еще весьма почтенные и уважаемые
личности, но они не могли заменить Нахимова. Тотлебен был сам
сильно ранен; князь Васильчиков и Хрулев пользовались большою
популярностью, первый более между офицерами, а последний и
между офицерами и между солдатами, но ни популярность эта, ни их
значение и влияние не имели такой всеобщности, как влияние
Нахимова. В продолжение сорока лет все действия и жизнь адмирала
были постоянно на виду у подчиненных и начальников в своем морском
сословии, а в 10 месяцев осады весь гарнизон — и моряки и
сухопутные — успели хорошо узнать и усвоить себе и наружность, и
мысли, и открытые действия адмирала, а без этой способности быть
скоро понятым массою можно достигнуть только временной так
называемой популярности и то между офицерами, но ни авторитета, ни
нравственного влияния на массу, столь необходимых начальнику и с
которыми он может быть уверен, что не только его слова, но его
взгляд будут поняты так, как он хочет.
![Адмирал Нахимов _215.jpg](https://litlife.club/books/269752/read/images/_215.jpg)
... Вскоре по прибытии на 4-й бастион, после одной из
утомительных рабочих ночей, я был разбужен и узнал, что требует меня
адмирал. Выбежавши из блиндажа по траншеям бастиона, я увидел
неизвестного мне адмирала, который, спросив меня, знаю ли я дорогу на
редут Шварца, просил провести его туда кратчайшим путем. Я
направился на правый фланг бастиона, а адмирал с незначительной
свитой шел за мною. Затем я не пошел по наружной ограде,
тянувшейся к редуту Шварца, а повернул за линию батарей, так как
упомянутая стенка была ниже грудной высоты и я счел неуместным
провести адмирала со свитой его под выстрелами французских стрелков,
неотступно стороживших тут каждую появлявшуюся голову. Адмирал
громким голосом остановил меня: «Куда вы меня ведете-с?» Я
заметил, что по стенке придется итти совершенно открыто, между тем
как за батареями безопаснее. «Вас извиняет, молодой человек,
только то-с, что не знаете, кого вы ведете-с. Я Нахимов-с и по
трущобам не хожу-с!» Слова эти были сказаны резко. Он добавил:
«Извольте итти по стенке-с!» Мы прошли по стенке, где один из
боцманов, шедших за адмиралом, убит был на месте штуцерною пулею.
Французские пули провожали нас учащенным огнем до самого
редута. На редуте адмирал попросил у меня трубу и долго рассматривал
положение неприятельских подступов, спрашивая изредка мое мнение.
Затем, обратившись ко мне, ласково подал мне руку, спросил мою
фамилию и сказал: «Теперь знакомы-с мы с вами — уж больше
ссориться не будем-с».
После того я встречал почти ежедневно знаменитого адмирала на
4-м бастионе и всегда по утрам, нередко преодолевая утомление
после рабочих ночей. Каждый раз Павел Степанович брал у меня трубу
н внимательно рассматривал новые неприятельские работы,
интересуясь каждым моим замечанием по ходу этих работ и обвораживая
меня простою речью и меткими замечаниями. В каждой фразе
Нахимова обнаруживалось понимание всех последствий неприятельских
работ и стремление к изучению способов противодействия неприятелю.
Его слова дышали сердечным желанием отстоять родной ему
Севастополь.
Последний раз я видел Нахимова 25 мая. Прошло с того времени
почти 16 лет, но твердо я помню это число. Последние слова его ко
мне, сопровожденные искренним пожатием моей руки, были: «Chv
стоим или помрем с честью, любезнейший-с». Как известно, на
другой день Нахимов принимал деятельное участие в выбитии
французов из Камчатского редута, причем едва не попал в плен. 27 мая я
был контужен и во время моего нахождения в госпитале Нахимова
Бульмеринг в чине подпоручика прибыл в апреле 1855 г. в Севастополь и
принимал участие в обороне города.
уже не стало. Весть о его смерти меня истинно поразила. Я не
знавал более благородного, боевого труженика. Но Нахимов не умер...