Много дней и вечеров я проводил у своего дяди Лодера, и между его сыном и мной возникла прочная братская дружба. В семье нас называли «Дод» и «Нэг». Так называли мы друг друга в детстве, когда еще не могли произнести как следует свои полные имена.
Я мог возвращаться домой от дяди двумя путями: более коротким, через старое кладбище монастыря, пробираясь между могилами, где было совершенно темно, или через Майские ворота, вдоль освещенной улицы. Когда наступало время идти домой, дядя с некоторым ехидством всегда спрашивал меня, по какой дороге я хочу вернуться. Я рассуждал, как бы поступил Уоллес на моем месте, и поэтому неизменно отвечал, что пойду через кладбище. И могу с чистой совестью сказать, что ни разу не поддался искушению и не пошел другой дорогой, освещенной фонарями, хотя сердце у меня билось от страха так сильно, что готово было выскочить, когда я проходил под сводами старого монастыря. Я бежал в темноте и свистел для поддержания мужества, стараясь думать только о том, как бы поступил Уоллес, если бы перед ним очутился естественный или сверхъестественный враг. Вообще нашим главным национальным героем был Уоллес, так как он происходил из народа, и я в нем черпал свое мужество. Для мальчика очень важно иметь в душе такой идеал героя.
Когда я переехал в Америку, то даже почувствовал некоторое огорчение, что на свете есть другая страна, которая может утверждать, что у нее есть чем гордиться. Но разве в Америке были Уоллес, Брюс и Бёрнс? И такое чувство все-таки гнездится в душе каждого шотландца, если он еще не порвал с родиной. Только в более зрелые годы, когда расширяется кругозор, начинаешь понимать, что у каждого народа свои герои и свой романтизм, своя история и свои великие деяния.
Лишь после многолетнего пребывания в Америке я понял, что эта страна не будет для меня одним только временным местопребыванием. Мое сердце все же оставалось в Шотландии.
Мой славный дядя Лодер, обучая нас, придавал особое значение декламации, и мы с Додом часто получали несколько пенни, когда, выступая в бумажных шлемах, с деревянными мечами за поясом, декламировали не только перед нашими школьными товарищами, но даже перед взрослыми слушателями.
Благодаря учебному методу моего дядюшки у меня очень развивалась и укреплялась память. Он заставлял нас учить наизусть любимые стихи и часто декламировать, поэтому я приобрел способность необыкновенно быстро выучивать наизусть все, что мне нравилось, и даже приводил этим в изумление друзей. Конечно, я выучивал так же быстро и то, что мне не нравилось, но зато так же быстро и забывал это. Например, во время обучения я должен был ежедневно учить наизусть две строфы из одного псалма. Мне это было очень не во вкусу, поэтому я не раскрывал псалом раньше, чем по дороге в школу, куда я приходил минут через пять или шесть, если шел медленно. И в этот промежуток я успевал выучить то, что нужно, и так как псалмом надо было отвечать на первом уроке, то я с успехом выдерживал это испытание. Но если бы мне пришлось через полчаса после этого повторить псалом, я уже не мог бы этого сделать.
Меня не очень мучили в школе религиозным учением. В то время как другие дети должны были учить маленький катехизис, Дод и я были почему-то освобождены от этой повинности. Все наши родственники, и Моррисоны, и Лодеры, придерживались очень прогрессивных взглядов как в политической области, так и в богословской, и, без сомнения, они многое оспаривали в катехизисе. Во всей нашей семье не было ни одного ортодоксального пресвитерианца. Мой отец, дядя и тетка Айткен, дядя Лодер, а также дядя Карнеги были чужды догматике кальвинизма, а позднее большинство моих родных увлекались учением Сведенборга 15. Моя мать никогда не говорила мне о религии. Она не ходила и в церковь. В то время у нас не было прислуги, и мать исполняла всю работу в доме. Даже по воскресеньям она стряпала для нас обед. Но она всегда охотно читала, и особенно любила Чаннинга 16. Вообще она была удивительная женщина.
Во времена моего детства все окружавшие меня находились в состоянии сильнейшего возбуждения в отношении как политических, так и религиозных вопросов. Наряду с прогрессивными идеями, которые горячо пропагандировались в политике, с рассуждениями о необходимости отмены всяких привилегий и утверждения равенства всех граждан, о превосходстве республиканских взглядов я не раз слышал споры по поводу разных богословских вопросов, и эти споры производили на мою восприимчивую детскую душу гораздо более сильное впечатление, чем это могли предположить мои родители. Я знаю, что суровая догма кальвинизма тяготела надо мной, как ужасный кошмар. Когда я сделался старше, то хранил как сокровище в своей душе рассказ о том, что отец — это было вскоре после моего рождения — покинул пресвитерианское богослужение, когда услышал проповедь священника, говорившего
0 вечных муках, ожидающих даже маленьких детей по Божьему предопределению. Отец не мог вынести этого и сказал священнику: «Если ваша религия и ваш Бог таковы, то я поищу себе лучшей религии и более великодушного Бога». После этого он вышел из пресвитерианской церкви и стал посещать другие богослужения. На меня производило глубокое впечатление то, что он каждое утро удалялся, чтобы молиться. Он был по-настоящему благочестив и оставался таким до конца жизни. На все религиозные сообщества он смотрел лишь как на путь к добру и находил, что хотя и существует много вероисповеданий, но религия только одна. И я считал, что мой отец больше понимал в религии, чем проповедник, который изображал нам не «небесного отца», а жестокого мстительного бога Ветхого Завета, «вечного мучителя», как его осмелился назвать в своей автобиографии Эндрю Уайт. К счастью, взгляды на этот счет теперь изменились.
В детстве для меня величайшим удовольствием было разведение кроликов и голубей. Для моих пернатых и четвероногих любимцев отец выстроил хорошенький домик, и я до сих пор с благодарностью вспоминаю об этом. Моя мать находила, что влияние семьи лучше всего может удержать мальчиков на добром пути, и для этого нужно, чтобы дома им было уютно. И я не знаю, чего бы не сделали мои отец и мать, чтобы только доставить радость нам и соседским детям, которые нас окружали.
С разведением кроликов связан и мой первый деловой опыт. Я заручился на все лето услугами моих товарищей, как настоящий работодатель, и за это назначил единственным вознаграждением то, что новорожденные кролики назывались их именами. Каждую субботу мои товарищи отправлялись собирать корм для кроликов. Еще и теперь меня мучат укоры совести за то, что я так скудно вознаграждал товарищей по играм за их труды. Многие из них все лето собирали со мной траву для моих кроликов, довольствуясь такой единовременной платой, самой ничтожной, какая когда-либо давалась за труды. Но что же я мог бы предложить им? Ведь у меня самого не было ни одного пенни!..
Это воспоминание имеет значение, потому что служит первым указанием, что я обладал организаторским талантом, от дальнейшего развития которого зависел мой внешний успех в жизни. Этим успехом я больше обязан своей способности всегда отыскивать таких людей, которые лучше меня знали, что надо делать, нежели собственным знаниям и уменью. Я ничего не понимал в паровых машинах, но старался вникнуть в тот гораздо более сложный механизм, который называется человеком.
Когда я однажды в 1898 году во время поездки по Шотландии остановился в одной маленькой гостинице, ко мне подошел какой-то господин и представился. Это был мистер Макинтош, крупный шотландский мебельный фабрикант и, как я потом убедился, превосходный человек. Он сказал, что очень рад познакомиться со мной теперь, потому что некогда принадлежал к компании тех мальчиков, которые собирали корм для моих кроликов. Он боится, что не всегда добросовестно исполнял свои обязанности, но все же один из моих кроликов был назван его именем. Можно себе представить, как я обрадовался этой встрече. Это был единственный из нашей компании мальчуганов, с кем мне пришлось потом встретиться.