И вот как раз аккурат перед прибытием пополнения корабль наконец вернулся в родную базу, первый экипаж отбыл в заслуженный отпуск, а на борт, кряхтя, залез ставший почти придатком береговой базы второй экипаж, и начал сдавать задачи. К этому времени в экипаже осталось совсем немного офицеров и мичманов, видевших море не с берега, да и те были в большинстве своем списанные «калеки», или люди, готовившиеся к уходу в запас, поднимать народное хозяйство. К тому же командир корабля был назначен на должность года полтора назад, тоже с ремонтирующейся лодки, самостоятельно в море еще никогда не ходил, да по большому счету уже и не собирался, а потому откровенно боялся этого, мастерски маскируя свой панический страх хорошо поставленным командным голосом и повышенной строгостью ко всему окружающему. А потому обстановочка на корабле была еще та, личный состав друг к другу только начинал притираться, а штаб дивизии практически прописался на борту, боясь тяжких последствий от решительных, но неграмотных действий неподготовленного личного состава.
Опять же по капризу дурашливой судьбы попал Ползунок служить в турбинную группу, и не просто турбинистом, а турбинистом-водоподготовщиком в самый кормовой 10-й отсек. Что такое водоподготовка, Микола никогда не слышал, и откровенно напрягся, когда оказалось, что в его заведовании оказался целый, пусть и небольшой, но набитый пугающими приборами, запирающийся на замок закуток с гордой табличкой «Выгородка ВХЛ». Что такое ВХЛ, Ползунку быстро объяснил командир отсека, лейтенант Белов, офицер, судя по всему, прослуживший на корабле ненамного больше, чем сам Микола. Гордое название «Водно-химическая лаборатория» мало чего сказало парню из украинской глубинки, тем более что ничего сложнее отцовского мотоцикла он до этого в своей жизни не видел. Вообще, сама подводная лодка не то чтобы очень впечатлила матроса, а чисто по-житейски озадачила тем, как ему тут жить с его ростом и сохранить следующие два с половиной года голову без повреждений. По центральным проходам других отсеков ходить было еще более или менее безопасно, но вот при самом первом посещении турбинного отсека Микола повредил голову сразу в пяти местах, и крепко призадумался. Выход нашелся буквально на следующий день, когда во время утренней учебной тревоги для осмотра отсеков лейтенант Белов, обозрев со всех сторон залепленную и обклеенную пластырем голову Ползунка, саркастически хмыкнул и извлек откуда-то из недр ВХЛки оранжевую заводскую каску, оставшуюся со времен заводского ремонта.
— Носи Коля: и видно издалека, и голова в целости будет. А стесняться не надо, вон на 192-й целый старпом тоже в такой же по кораблю бегает… А ростом он пониже тебя будет… Держи!
Стесняться Ползунок и не собирался, голова все-таки дороже, а поэтому совершенно спокойно и с благодарностью в глазах водрузил себе на голову каску, отчего сразу стал похож на могучего такелажника, случайно забредшего на подводный крейсер. Над здоровенным матросом в каске стали довольно беззлобно подшучивать офицеры и мичманы, да и матросы поначалу тоже поизгалялись, а потом как-то притихли, особенно после того, как Ползунок весьма наглядно продемонстрировал одному из старослужащих люксов, что при его телосложении годовщину он просто не воспринимает как явление. При всем этом Микола был патологически добрым и незлобивым человеком, которого было очень трудно вывести из себя, и надо было очень постараться, чтобы он закипел и дал волю рукам. К тому же говорил Ползунок на певучем украинском языке, так мило и непринужденно пересыпая его русскими словами и зазубренными на корабле техническими терминами, что злиться на него было просто невозможно, ибо почти каждое предложение вызывало улыбку. И вообще, всем своим видом матрос Микола Ползунок невероятно походил на одного из героев старого советского мультфильма «Как казаки невест выручали».
Время шло, и экипаж, все еще находясь у пирса, все же постепенно приходил в норму, становясь мало-помалу похожим на нормальный флотский коллектив, пока еще не совсем готовый к реальному морю, но близкий к этому. Ползунок тоже как-то быстро освоился со своими обязанностями водо-подготовщика, и даже научился разогревать банки с тушенкой в каком-то непонятном приборе в ВХЛке, по слухам, относящемся к химической службе, и назначение которого не знал даже сам командир отсека. Каска Ползунка покрылась «боевыми» царапинами и шрамами, но зато он уже знал, как пролезть в машине 8-го отсека к сепаратору и при этом не расколошматить голову и колени до крови и как отобрать пробы воды и масла везде, где только возможно, причем без ущерба собственному здоровью. Микола даже начал изредка снимать каску во время своих трюмных путешествий и при этом не разбивать голову до кости, как в первые дни. В своем отсеке Ползунок тоже обжился. Десятый отсек был самым маленьким на корабле, но тем не менее набитым оборудованием насколько возможно, а заодно и заваленный неимоверным количеством банок с консервированной картошкой. Микола умудрился проползти на собственном пузе во все мало-мальски доступные для своего габаритного тела щели и на одном из отсечных учений убедился в том, что только ВСУ — всплывающее спасательное устройство, расположенное в отсеке, — ему недоступно. Ползунок, обряженный по всем правилам в полное водолазное снаряжение, так и не смог протиснуть свою мощную длань в саму камеру, предназначенную исключительно для спасения его же матросского организма. А дело тем не менее шло к первому выходу в море их корабля, а значит, и самого Ползунка…
Прошел, правда, еще целый месяц бесконечных «войн и разрушений» у пирса, пока, наконец, командир, к этому времени уже немного обросший пусть и береговыми, ракушками, не объявил на построении всему экипажу, что они через три дня выходят в море. Сразу же начались бесконечные погрузки всего самого разнообразного, а главное — продовольствия, где Микола разжился дюжиной банок с консервированными сосисками и с говяжьим языком в желе. Все было надежно припрятано в уже ставшем родным 10-м отсеке, да так, что лейтенант Белов, производивший обыск отсека непосредственно сразу после погрузки, смог обнаружить только несколько банок, но никак не все. Потом была еще масса всякой суеты, которая мало затронула Миколин распорядок, а еще через сутки начался ввод ГЭУ в действие.
Как ни пугали корабельные годки свое молодое пополнение летающими по отсеку светящимися нейтронами и фиолетовой радиацией, Миколе все происходящее на корабле казалось какой-то обыденной суматохой, скрашенной только тем, что здесь одновременно оказалось очень много всевозможного народа. Зато приятным сюрпризом для него стало появление неожиданно вкусной и главное — обильной пищи, разительно отличавшейся от того, чем их потчевал береговой камбуз. Про это счастье Микола, конечно, слышал, да и сам поучаствовал в погрузке продовольствия, но реальность превзошла ожидания, а если учесть, что по приказанию командира, впечатленного Миколиным ростом, ему в добавке не отказывали, то ввод ГЭУ в действие Ползунку просто по-человечески понравился.
В море вышли через два дня. Все это время устраняли какие-то замечания и недоработки, до которых Миколе было мало дела, да и не понимал он в этом ничего. Ползунок с неподдельным интересом ползал по трюмам работающей машины и, к собственному удивлению, впитывал знания, как губка. Поэтому он чуть не пропустил команду «Исполнять приказания турбинных телеграфов», которая и ознаменовала его первый выход в море. А уж первое свое погружение матрос Микола запомнил надолго. Как только корабль погрузился на глубину 50 метров, командир отсека с довольным лицом извлек откуда-то плафон из-под светильника, причем плафон явно нестандартный и достаточно большой и начал ритуал посвящения Ползунка в подводники.
Сопротивлялся Микола, как мог, но все же в этот день выпил целых два плафона соленейшей забортной воды, сначала в отсеке под руководством Белова, а потом уже в 8-м отсеке, вместе со всей молодежью турбинной группы. Столь обильное поглощение не предназначенной для питья воды ничем серьезным не закончилось, не считая легкого расстройства желудка, ну и, естественно, внутренней гордости, что он уже полноценный подводник, прошедший все положенные ритуалы.