Тот недобро улыбнулся и похлопал его по плечу.
— Да, Володя, именно это. Мгновенное вскипание активной зоны.
«Ботаник» обреченно обвел взглядом присутствующих и почему-то остановил его на мне.
— Именно так, товарищ капитан 2 ранга, тепловой взрыв. И наши имена узнает вся страна…
Я подвел таким образом окончательный итог, после чего Башмак уже по-простецки похлопал все еще пребывающего в состоянии легкого нокаута «ботаника» по плечу и пообещал тому, что если он будет вести себя хорошо, он ему еще пару интересных штучек покажет.
Надо отдать должное береговому «ботанику», который довольно быстро совладал с собой и даже признал победу практика Башмака над собой, теоретиком, но не в части знаний, а в части того, как быстро и легко при помощи какой-то скрепки можно нарушить вообще все, что придумывали светлые умы много лет подряд. Ему просто в голову не приходил такой босяцкий подход к ядерной энергии. Поликарпыч в процессе обмена знаниями чуть не поседел, но потом немного отошел, и пока инспекторы пачкали наши журналы своими замечаниями, даже рассказал, что мы оба уже практически пенсионеры и, мол, на наш «бред» внимания обращать не стоит. На это наши проверяющие дипломатично и, самое главное, синхронно ответили, что это в корне неверно и надо учить всех офицеров, пока вот такие опытные операторы не ушли в запас, правда, не тому, что тут происходило, а насущной, каждодневной работе с установкой.
Проверка закончилась для корабля стандартно. Оценка «удовлетворительно» , проверка устранения замечаний возложена на флагманских специалистов дивизии и флотилии. Вечером мы с Поликарпычем уединились у него в каюте, где он сначала выдал по полной программе Башмаку и мне заодно за сегодняшний концерт на пульте, а потом размяк, разлил пол-литра шила и после первой рюмки, хрустнув штатным «нежинским» огурчиком, как-то проникновенно сказал, рассматривая дно рюмки: — А знаете, мужики, у этого физика-теоретика в глазах ведь просто Хиросима расцветала…
Ум хорошо, два лучше, ну и зови одного-то, а то накличут целую сотню, кричат, шумят, говорят вздор, потом закусят и разойдутся, позабыв, зачем приходили. Для военных советоваться — раз навсегда болтовня!
Адмирал П. С. Нахимов
Доклад — явление чисто советское, в каждой отрасли народного хозяйства имевшее свои формы и названия, от совещания до летучки, по сути, оставаясь одним: словоблудием. Чем остается и поныне. Но все же самым неповторимым словоблудием был, есть и будет флотский доклад. Сначала ставятся задачи, потом подводят итоги: утром — вчерашние, вечером — дневные. А после — пошло-поехало. То командир нудно и долго учит жить своих бычков, затем старпом, затем замполит вдруг вспомнит задачи идеологического фронта, а кончается все анекдотами и прочей ерундой. Вроде уже закончили, а командир начинает рассказывать о своем «Опеле-Кадете» и все внимательно слушают, даже те, у кого машины нет. А что самое мучительное для пешехода? Сидеть трезвым в компании автолюбителей. Атак как машину свою командир любит самозабвенно, то и говорить о ней может долго. Минимум час. Примечательно, что весь экипаж в это время если и не сидит по тревоге, то уж с борта корабля сойти не может никуда. Даже по делу. И сидят, ждут ЦУ от своих начальников. А в центральном посту вдруг того же командира неожиданно поворачивает на общечеловеческие ценности. Обсудить не с кем. Дома жена слушать не будет, да и не до этого дома-то! А тут группа взрослых мужиков, которым в служебные обязанности вписано внимать каждому слову командира. И поехали! И бабы сволочи, и дети непутевые, да и вообще что-то не в ту сторону всю страну понесло…
Пятница. Вечер. 19.00. Только что закончилась перешвартовка ядер-ного исполина из губы Ягельной в губу Оленью. По кораблю шарахается швартовная команда, растаскивая имущество. На пирсе электрики принимают питание с берега, а весь экипаж, не спеша, но сноровисто собирается домой. Из Оленьей еще надо добраться в Гаджиево, а вечером это задача не из простых. Наконец старпом собирает всех командиров боевых частей в центральный пост на доклад. Начальники сноровисто стекаются на ГКП. Все быстренько рассаживаются и замирают, изображая полную готовность бодро отрапортоваться и не менее бодро ускакать по домам. Старпом, взглядом пересчитав присутствующих по головам, докладывает по «Каштану» наверх командиру, бродящему по пирсу с сигаретой. Через пару минут командир сваливается сверху в центральный и, не снимая тулупа да и всей своей теплой штормовой амуниции, плюхается в кресло. Начинается аутодафе. Минут десять командир изливает желчь: на штурмана за неряшливую швартовную команду, на боцмана за обоссаный и загаженный писсуар в надстройке, на механика за непутевых электриков, заваливших концами питания всю ракетную палубу, и на помощника за все остальное. Потом командир поворачивается к старпому.
— Пашков, делай объявления! Я потом добавлю важное…
И, неожиданно уронив голову грудь, начинает посапывать, совсем по-детски причмокивая и перебирая губами. Старпом, осторожно поглядывая на спящего командира, начинает негромко делать объявления и давать целеуказания. Он тоже спешит, так как сегодня на ночь старшим на корабле остается командир, и он тоже хочет домой, где его ждет жена, приглашенные гости и праздничный стол, накрытый по случаю годовщины законного брака. Минут за десять, в полной тишине, которая царит в центральном, он выдает все целеуказания на завтра и умолкает, выразительно поглядев на помощника. Вслед за ним поднимается втоптанный в грязь командиром его помощник и тоже что-то мямлит об организации службы, наведении порядка и выносе мусора. Наконец, заканчивает и он. Больше желающих выступить не находится. Напряженная тишина. А командир сладко спит, даже начиная похрапывать.
20.00. Центральный пост. Командиры боевых частей начинают нарочито громко переговариваться. Старпом уже третий или четвертый раз проскакивает мимо командирского кресла, специально задевая его то локтем, то ногой. Командир спит, не реагируя ни на какие внешние раздражители. Из состояния глубокого сна его не выводят даже команды вахты по громкоговорящей связи и начавшиеся отработки вахты по борьбе за живучесть. Экипаж, прея в распахнутых шинелях, усеял нижние палубы третьего, четвертого и пятого отсеков в ожидании команды «Старт». Но, несмотря на возмущение бычков, старпом пока еще не решается в открытую будить командира, зная его буйный нрав и возможные последствия.
20.50. Командир все еще спит. Экипаж уже рассосался обратно по каютам, кроме наиболее упертых, все еще дежурящих под дверью в центральный пост. Кое в каких каютах уже начали греметь ш ильницам и. В центральном посту уснули комдив два, остающийся на корабле вахтенным инженером-механиком, и сам механик, уложивший голову на конторку. В штурманской рубке посапывает штурман, размазывая своими чернущими усами слюни по карте. Клюет носом прямо в изображение ракетных шахт на пульте управления стрельбой командир БЧ-2. Остальные еще бодрствуют, переговариваются и даже читают книги.
21.00. У старпома не выдерживают нервы. В очередной раз взглянув на часы, он вскакивает, заходит за кресло командира сзади и просто начинает трясти его с возрастающей амплитудой. В глазах старпома буквально пестрят расходящиеся гости, невыпитый коньяк и несъеденные бифштексы. Внезапно командир дергается и застывает в кресле, верхней частью туловища выполнив команду «Смирно!». Его глаза открываются, и он без подготовки, с места в карьер, слово в слово повторяет свою речь двухчасовой давности, в заключение растоптав помощника раза в два сильнее, чем в предыдущий раз. Потом откидывается на спинку и…
— Пашков, делай объявления! Я потом добавлю важное, но приятное сообщение!
Старпом, опасаясь вторичного погружения командира в объятия Морфея, отвечает ускоренным речитативом, устанавливая личный рекорд по скоростному докладу: