Лишь с приходом ночи ему красноречиво напомнили, что он продолжал оставаться узником. Вокруг его шеи замкнули тяжелый металлический обруч, а металлическая цепь связывала его с массивной металлической скобой, вмурованной в стену, исключая всякую возможность побега.
После этого юные женщины, все красавицы, продолжили заботиться о нем и выхаживать. Каждое утро его мыли, смазывали мазями раны, вскоре он начал есть твердую пищу. Меню менялось и пища отличалась качеством, но наложницы не позволяли ему самому пользоваться столовыми приборами и продолжали кормить. Только металлический воротник, опоясывавший шею с наступлением ночи, напоминал ему о мрачной судьбе, которая могла ожидать его в будущем.
Очевидно девушки считали его чем-то вроде игрушки и обращались с ним в некотором роде странно. Они обрили все волосы с его обнаженного тела, придали удлиненную форму ногтям на руках и ногах, развлекались, раскрашивая их в различные цвета, меняя оттенки день ото дня. Особое внимание они уделяли его волосам, которые также отросли и стали длинными. Их мыли и расчесывали каждый день, иногда пробовали завивать и неизменно обливали духами с крепким запахом.
В конце концов Уокер избавился от неловкости, которую испытывал от пребывания обнаженным в обществе этих очаровательных женщин. С ним обращались гораздо лучше, чем когда он сидел в камере и подвергался ежедневным побоям. Однако более всего его расстраивало отсутствие возможности поговорить со своими прекрасными тюремщицами, большая часть которых была китаянками, две португалками, а другие — представительницами других народов Востока, каких именно ему не удалось определить. Никто из них не говорил по-английски. Другими языками Уокер не владел, и хотя он знал отдельные слова по-кантонски, но все его попытки завязать общение на этом диалекте натыкались на каменное молчание.
Ему в голову пришла идея сделать одну из девушек своей союзницей, вскоре от нее пришлось отказаться. Он ни разу не с одной наложницей не оставался с глазу на глаз. В комнате постоянно присутствовали три-четыре девушки, которые неизменно все вместе ухаживали за ним.
Понемногу силы начали возвращаться к Уокеру, и однажды новое течение жизни резко изменилось. Девушки со смехом раскрасили Уокеру губы и щеки румянами, надели на ноги деревянные башмаки на высокой платформе, в волосы воткнули цветок, нарядили в длинное платье из сетки красного цвета, затем застегнули на шее ошейник из толстой кожи. Окружив Уокера со всех сторон и продолжая прыскать от смеха, они впервые за все время заточения вывели его из комнаты во внутренний двор дворца и оставили там одного.
Ворота в дальнем конце двора распахнулись, и спазмы страха пронзили все тело накрашенного и нелепо разряженного человека при виде двух огромных слонов маркиза, вошедших в замкнутый каменный мешок внутреннего двора. Тяжело ступая, слоны двинулись в направлении Уокера и остановились в нескольких шагах, внимательно изучая его. Он ничего не знал об этих животных и их повадках и чувствовал себя абсолютно беспомощным, стоя подле возвышавшихся, подобно башням, гигантов. Затем самец белого цвета поднял вверх хобот и громко протрубил.
Мгновенно появился дрессировщик, позвал животных, и слоны послушно покинули двор.
Через несколько минут вернулись наложницы и увели узника обратно в его комнату, где перед тем, как накормить традиционным ужином, надели стальной ошейник, раздели и соскоблили косметику.
Когда, как обычно, они безмолвно начали покидать комнату, одна из наложниц — португалка — на мгновение задержалась, и Уокер услышал как она проговорила на ломаном английском:
— Скоро ты станешь невестой Сиросо, — промолвила она и исчезла до того, как он успел задать вопрос. В последующие дни, когда он пытался заговорить с ней, она лишь смотрела на него, ничего не понимая. Из этого Уокер сделал вывод, что ее научили лишь одной английской фразе, а изъясняться на этом языке она не могла.
Озадаченный необычным положением, пытаясь уловить изменения в распорядке своего нового образа жизни, Уокер никак не мог найти удовлетворительного объяснения. Красный цвет, как он знал, был цветом одежд, в которые по традиции в Китае облачали невесту, однако он не мог вспомнить никого по имени Сиросо. Он начал подозревать, что дон Мануэль собирался кастрировать его, и мысль об этом неотступно преследовала его днем и ночью.
Вне всякого сомнения Уокер осознавал собственную беспомощность, невозможность избежать наказания, которое маркиз де Брага пожелал бы наложить на него. Он не пытался обманывать ни дона Мануэля, ни Оуэна Брюса, но те не верили ни единому его слову и могли поступать с ним, как им заблагорассудится. Совершенно не было возможности апеллировать к правосудию или же просить о снисхождении, как не было возможности избежать ожидавшей его судьбы.
Однажды, примерно неделю спустя после того, как его впервые оставили наедине со слонами во внутреннем дворе, Уокер почувствовал, что приближается развязка. Наложницы вымыли его в сильно пахнущей воде, затем тщательно выбрили все тело. Одни красили ему ногти ярко-красным лаком, в то время как другие подводили глаза, накладывали черную тушь на ресницы, красили губы и щеки в ярко-красные тона.
Некоторые сдержанно улыбались, другие прыскали от смеха, когда надели на него красное сетчатое платье, настолько облегающее фигуру, что было ясно, что его сшили специально для него. Лишь разрезы на боку длинной юбки позволяли кое-как двигаться. Девушки надели ему на ноги красные деревянные туфли на высокой платформе. По непонятной причине вся группа сконцентрировала все внимание на его голове, которую они сперва полили жидкостью, пахнущей столь сильно, что терпкий запах наполнил комнату. Они пробовали сначала одну, потом другую прически, пока не достигли согласия, и наконец прикрепили к волосам букетик ярко-красных цветов. Нацепив на него тяжелые перстни из серебра и золота, повесив массивные браслеты на запястья, девушки подвели его к зеркалу.
Увидев карикатуру на самого себя, Уокер поморщился.
К этому времени он стал настолько послушным, что его тюремщицы решили обойтись без ошейника, и когда они поманили его за собой, он послушно двинулся за ними во внутренний двор. В центре открытого пространства в землю были врыты несколько столбов. Наложницы поставили Уокера между ними. Затем на руках подняли его в воздух и распластали на земле, привязав кожаные ремни одним концом к щиколоткам и запястьям, а другим — к столбам. Уокер почувствовал, что в таком положении он не способен пошевелиться даже на дюйм. Одна наложница разгладила и поправила на нем юбку, две другие приблизились, держа в руках куб из тяжелого и прочного дерева, окрашенного в ярко-красный цвет. Ему приподняли голову и положили ее поверх куба так, что она оказалась на высоте около двенадцати дюймов от земли.
Затем наложница-португалка, говорившая по-английски, встала перед узником так, чтобы он мог ее видеть.
— Нужно, — сказала она, — чтобы невеста Сиросо отдала поклон кэтоу своему жениху.
Другие наложницы отошли к дальнему концу двора и вошли во дворец.
Через несколько мгновений на втором этаже распахнулись створки балконной двери, выходившей прямо во двор. Повернув голову на бок, Брэкфорд Уокер увидел дона Мануэла Себастьяна, маркиза де Брага, генерал-губернатора королевской португальской колонии, который восседал в кресле с высокой спинкой. Наложницы окружали его плотным кольцом, и хотя некоторые из них посмеивались, большинство приняло торжественный вид.
Инстинкт подсказывал несчастному узнику, что пришел момент узнать ответ на шараду, главным действующим лицом которой он оказался.
Ворота на дальнем конце двора распахнулись, и белый слон медленно вошел в замкнутое пространство двора.
Уокер отчетливо расслышал раздраженный голос дона Мануэля, который произнес:
— Сиросо, можешь приветствовать свою невесту.
Слон гулко затопал ногами и начал медленно приближаться.
Растущий безотчетный страх охватил Уокера, он отчаянно пытался освободиться от пут.