— Сколько, по вашему, она еще проживет, доктор? — охрипшим голосом спросил Джонатан.
— Мы обязаны говорить правду, а не то, что вам хотелось бы услышать, — ответил врач. — Болезнь зашла далеко. Поэтому вам следует радоваться каждому дню, который она проведет рядом с вами.
Страх преисполнил душу Джонатана, Лайцзе-лу же осталась невозмутимой. Она уже знала, какой приговор вынесут врачи, и когда в комнату вбежали дети, шумно галдя одновременно, беззаботно рассмеялась и закрыла уши руками.
— Пощадите! — проговорила она. — По одному, пожалуйста!
Мальчики взяли себя в руки, но малышка Джейд продолжала возбужденно лепетать, рассказывая как умела, о встрече с добрым дядей, показывая при этом родителям усыпанный жемчугами головной убор.
Лайцзе-лу и Джонатан изумленно переглянулись.
Затем рассказ продолжил Дэвид, а Джулиан, увереннее и подробнее всех них излагавший события, уточнял детали. Затем он и Дэвид показали свои медальоны с вырезанным изображением Древа жизни.
— Знаете ли вы, кто был человек, встретившийся вам в саду? — спросила Лайцзе-лу. — Вы говорили с императором Даогуаном.
Дети, раскрыв рты от изумления, уставились на нее, и только на черного пса, радостно вилявшего хвостом, это известие не произвело никакого впечатления.
Джейд, решив, что мать собирается отнять у нее подарок, что есть силы вцепилась в расшитую жемчугом шапку. Но увидев улыбку на лице матери, разжала руки.
— Наши медальоны из слоновой кости гораздо ценнее всех жемчужин на шапке, которую подарили Джейд, — сказал Джулиан. — Украшения хороши, но Древо жизни намного ценнее, потому что его изображение несет каждый корабль нашего флота!
— Все подарки очень ценные, потому что вам их подарил великий человек, — сказала Лайцзе-лу, — одинокий человек, который всю свою жизнь посвящает улучшению жизни своего народа.
Дети с собакой умчались в сад играть. Не желая расстраивать Ву-лин, которой с утра следующего дня предстояло поселиться во внутреннем дворце и начать новую жизнь, Джонатан и Лайцзе-лу ни словом не обмолвились о визите врачей и их диагнозе. До самого вечера у Джонатана не было возможности поговорить с Лайцзе-лу на эту тему. Рано утром предстояло отправиться в Тяньцзинь.
Лайцзе-лу нежно прикоснулась к губам мужа изящной рукой.
— Давай не будем говорить об этом, — попросила она, — отправляясь в это плавание, я знала, что не встречусь больше на этом свете ни с Сарой, ни с твоим отцом. Я буду готова уйти из этого мира после того, как отдам дань уважения могиле моего отца. Я предпочла бы быть похороненной в Нью-Лондоне, на своей новой родине, но Бог Запада и Боги Востока решили иначе. Поэтому я удовлетворюсь тем, что буду покоиться в могиле рядом с отцом. Настанет день, когда ты присоединишься ко мне там.
Переполненный чувствами настолько, что не в силах вымолвить ни слова, Джонатан обнял ее.
— Не скорби обо мне, когда меня не станет на этом свете, любимый, — твердо проговорила она. — Мы с тобой познали такую любовь, которая редко кому даруется в этом мире. У тебя есть дело, ты должен воспитать и направить по жизни наших детей, чтобы они следовали по твоим и моим стопам. Вечно наслаждайся любовью, которую мы с тобой испытали.
— Постараюсь, — с трудом произнес Джонатан, стараясь не уступать ей в мужестве.
— Придет день и ты женишься…
— Никогда!
— Но ты женишься, — сказала она, — потому что ты должен жениться. Мужчина не должен жить один, а детям необходима помощь и совет женщины. Я не буду возражать. Я уверена, я знаю, что наша с тобой любовь неповторима, и что я всегда буду жить в твоем сердце. Сполна наслаждайся годами, отпущенными тебе на этой земле. И знай, так же как это знаю я, настанет время и мы с тобой вновь соединимся, случится ли это в западном раю или же в потустороннем мире Верхнего царства, неважно. Совершенно неважно, где мы встретимся вновь, потому что наши пути вне всякого сомнения будут неразлучны вечность.
В ту ночь их любовные ласки были особенно нежными, и совершенно ничем не сдерживаемы. Никогда прежде не ощущали они такой близости.
Утром следующего дня они прощались с Ву-лин. Дети крепко прильнули к девушке, которая так часто заменяла им няню.
— У тебя более чем достаточно работы для перевода, так что ты будешь сильно занята, — сказал Джонатан — пиши, когда сможешь, обязательно буду отвечать. Всякий раз, когда мы будем приезжать в Срединное Царство, обязательно будем навещать тебя. Помни, что настоящая работа начнется, когда я отыщу подходящего врача, чтобы послать его сюда.
Прощание Лайцзе-лу и Ву-лин прошло без слов. Обе понимали, что больше не увидят друг друга. Они крепко обнялись, затем, так и не сказав ни слова, отвернулись.
Возвращение в Тяньцзинь прошло без происшествий. Кейлеб Кудинг, преисполненный признательности, когда Джонатан рассказал о визите к императору Даогуану, сказал:
— Вам и вашей супруге следовало бы войти в дипломатический корпус. У меня складывается впечатление, что наши переговоры с китайцами, которые будут представлять интересы императора, пройдут быстро и без осложнений.
— Сомневаюсь, что они окажутся такими уж простыми. Китайцам нравится сам процесс, они будут тянуть в свою сторону, но когда увидят, что вы действуете по справедливости, они также станут справедливыми. Не сомневаюсь, вы вернетесь с договором, который сенат единодушно ратифицирует.
Большой клипер покинул Тяньцзинь для последнего перехода к конечной точке своего плавания — Кантону. Джонатан украдкой бросал взгляды на свою жену, стоявшую рядом с ним на палубе судна, и восхищался ее безмятежностью.
Камера, которую занимал Брэкфорд Уокер, располагавшаяся в подземелье дворца генерал-губернатора Макао, была невероятно сырой и кишела крысами. Однако его это не волновало. По-прежнему он оставался совершенно голым, каким был тогда, когда его так унизительно доставили дону Мануэлю Себастьяну в бамбуковой клетке, приготовленной им для Молинды. Уокер сидел закованный в тяжелые цепи, стягивающие запястья и щиколотки, превращавшие малейшее движение в мучительную боль. Трижды в день ему давали небольшую пиалу риса и стакан пресной воды, но пища и вода больше не имели для него значения.
Всепоглощающим кошмаром стала процедура, которой его подвергали ежедневно перед заходом солнца. Уокера выволакивали из камеры и он, подгоняемый штыками португальских пехотинцев, спотыкаясь и почти теряя сознание, тащился на аудиенцию в кабинет генерал-губернатора. Там маркиз де Брага, окруженный несколькими наложницами, ожидал его появления и бесстрастно взирал, как его клали лицом вниз на широкий стол.
Пытка была безжалостной. Каждый день два тюремщика — один португалец, другой китаец — по очереди секли жертву, и чем громче Уокер кричал и молил о помощи, тем сильнее становились обрушиваемые на него удары.
Наблюдая за спектаклем, дон Мануэль неизменно ласкал одну из наложниц, при этом порой так сильно стискивал девушке грудь, что у той перехватывало дыхание. Но ни одна из них не осмеливалась жаловаться. Когда палач сообщал, что узник близок к потере сознания, маркиз де Брага останавливал экзекуцию и громогласно спрашивал:
— Уокер, где ты спрятал украденный опиум?
Ответ каждый день был одинаков.
— Я его не крал и не прятал.
Тогда маркиз кивал палачам, они меняли тактику и начинали бить жертву по ступням до потери сознания. Через некоторое время уже в камере Уокер приходил в чувство, считая себе скорее мертвым, нежели живым.
День следовал за днем, ничем не отличаясь друг от друга, и он вскоре потерял счет времени.
Внезапно, когда он настолько ослаб, что почти не имел сил двигаться, кошмар прекратился. Кандалы сняли, а самого его отнесли в крыло дворца, занимаемое наложницами. К его удивлению юные женщины обращались с ним с нежностью. Они вымыли его, дав долго полежать в ванной с теплой водой. Затем, сбрив ему бороду, смазали мазями спину и ступни, покрытые кровоточащими ранами и рубцами. Затем, устроив его поудобнее, накормили бульоном.