— Большая семья у вас? — спросила хозяйка, видя, что комната понравилась съемщику.
— Жена да я. А у вас как?
— Одна я. Родственников никаких.
Грустно звучала ее речь, грустны были и ее глаза.
— Давно тут живете?
— Я тут родилась, тут замуж вышла, тут и мужа похоронила.
Понравилась комната, понравилась и хозяйка. Петр Алексеевич положил на стол десять рублей.
— Снимите с ворот билетик.
— Сегодня переедете?
— Считать будем с сегодняшнего дня, но переедем только одиннадцатого апреля.
— А вашей супруге понравится? Может, с нею зайдете?
— Жена в деревню уехала. Она у меня не из капризных, — было бы чисто, уютно, и, главное, тихо. Шуму она не любит.
— Тогда ей у нас понравится. — Хозяйка подсела к столу, написала расписку. — А теперь пожалуйте чай пить.
— Некогда, Марья Константиновна.
Алексеев попрощался. Возле двери хозяйка спросила:
— Паспорта для полиции сейчас сдадите?
— Зачем сейчас? Когда переедем.
На улице было солнечно — вправду, весна. У людей веселые лица; детишек много; звонко расхваливают лоточники свой товар.
Алексеев повернул в сторону Пантелеевской улицы.
Внезапно хлынул дождь, крупный, частый; он с силой забил по земле, заволакивая ее мелкой водяной пылью. Пешеходы спешили под укрытия. Дети стайками жались к заборам.
Дождь прекратился так же внезапно, как и начался. С крыш еще капало, но небо уже сияло весенней голубизной.
Обходя лужи, Алексеев нечаянно наступил ногой на куклу.
От забора отделилась девочка, худая, в плохоньком пальтишке. Подбежав, она из-под ноги прохожего выхватила свою куклу и расплакалась.
— Эх, незадача!.. — произнес Алексеев, опустившись на корточки перед девочкой. — Сломал… Что ты скажешь!.. Ну, ничего, милая, купим новую.
Он взял девочку за руку. Отправились они к ларьку, где и выбрали куклу в цветастом сарафане.
— Одна ты у своей мамани? — спросил он, подавая девочке куклу.
— Братец еще есть у меня, — быстро откликнулась девочка. — Только он еще маленький.
Алексеев купил погремушку.
— Дай своему братцу. Скажи: дядя Петя подарил. — И, погладив девочку по голове, скорым шагом направился к двухэтажному деревянному дому с желтой, на весь фасад, вывеской: «Трактир Н. П. Попова».
В трактире пахло кислым. На зеркальном окне была выведена желтой краской большая надпись: «Распивочная продажа пива и меда, а также крепкого». По стенам, выкрашенным в канареечный цвет, висело несколько лубочных картин. Самый видный предмет в заведении — буфет, уставленный чайниками, чашками, стопками.
За стойкой стоял хозяин — плотный мужчина с черной бородой, ласковой улыбкой и плутовскими глазами. Только один столик был занят. За ним сидели Николай Васильев и парень в чуйке.
Петр Алексеевич подсел к ним.
— Ты любишь детей, Николай? — спросил он.
Николай Васильев удивился:
— Что ты, Петр! Женишься?
Алексеев с горечью ответил:
— С малых лет они в грязи, босиком, тело еле прикрыто. А вырастут, что их ждет? Ярмо, фабричная вонь…
— Ты это к чему?
— Девочку встретил, вот и вспомнил. Сколько их таких, несчастных! — И, махнув рукой, словно отгоняя от себя мрачные мысли, спросил парня в чуйке — А ты что такой скучный? Неудача у тебя?
— Откуда удаче быть! — тоскливо откликнулся парень. — Мастера по цеху шныряют, к каждому моему слову прислушиваются. Того гляди, еще полиций передадут.
— И ты испугался? — строго спросил Николай Васильев.
— Испугаешься! Давеча в нужнике книжку народу читал. Налетел мастер: «Ты, такой-сякой!» Хорошо, что книжка была разрешенная…
В трактир вошел Пафнутий Николаев. Он подошел к столику, поздоровался и, обращаясь к Петру Алексеевичу, неласково сказал:
— Опять без литературы меня оставили!
Алексеев заказал чай, потом обратился к Пафнутию;
— Во-первых, садись.
А когда тот присел, Алексеев продолжал:
— Скажи, Пафнутий, не раздаешь ли ты книжки таким, кто грамоте вовсе не обучен?
— Что ты, Петр Алексеевич!
— Ты не удивляйся. Есть у нас такой пропагандист — на раскурку книжки раздает. Да и ткач он плохой: не уважает его народ.
— Кто это?
Алексеев не ответил: он говорил о своем брате, Власе.
— Вот что, друзья, — сказал он. — У Носова во второй ткацкой работает артель грибовцев. Подзаняться надо с ними…
Официант подал на стол два чайника: один большой, с кипятком, другой маленький, с заваркой. Алексеев разлил чай по стаканам.
— Кого бы вы посоветовали на место нашего горе-пропагандиста? — спросил Петр Алексеевич, когда официант отошел от стола.
Николай Васильев взял со стола кусок хлеба и, разламывая его, тихо ответил:
— Есть у меня на примете толковый парень — Акулов. Он в Серпухове работал. А теперь он у Гучкова. Ему можно кружок поручить.
— И у меня есть один, — заявил Пафнутий Николаев. — Тюрин его фамилия. Работает он у Бабкина и у меня в кружке занимается.
Алексеев откусил кусок сахара, сделал несколько глотков из чашки и размеренно сказал:
— Обоих приспособим. Ты, Николай, направь Акулова к грибовцам, пусть занимается с ними. Толк будет: народ хороший. А ты, Пафнутий, уговори своего Тюрина бросить работу у Бабкина, — пусть нанимается к Носову, во вторую ткацкую.
Склонившись над столом, следя глазами за трактирщиком, Алексеев достал из бокового кармана пиджака сверток и быстро придвинул его к Пафнутию Николаеву:
— Тут найдешь тетрадку — «Манифест Коммунистической партии», тот самый, про который я тебе давеча говорил. Ты этот манифест сначала сам прочитай. Вникни в суть. А суть та, что рабочему человеку за свои права бороться надо, вырвать надо эта права из лап буржуазии. Вот в чем суть!.. Когда прочитаешь манифест, Федору его передашь. И в кружках зачитаете. Теперь, Пафнутий, рассказывай, что на твоей фабрике делается.
Алексеев слушал внимательно, часто прерывал рассказчика:
— С грамоты начинайте, с грамоты! Рабочий сам должен читать. С голоса он не так много поймет.
Долго длилась беседа.
Пафнутий ушел.
Алексеев заказал еще «пару чая», сам разлил по чашкам и неожиданно обратился к Николаю Васильеву:
— Чего наш Ваня так насупился? — И, повернув голову к парню в чуйке, спросил: — Чего надулся? Или обиделся?
— Не красна девица.
— То-то! — в том ему произнес Николай Васильев. — Хотя теперь и девицы стали в делах разбираться.
— Студентки, — огрызнулся парень.
— Что ты все, как сом, под корягу прячешься? — с заметным раздражением повысил Николай Васильев голос. — Чем ты недоволен? Испугался чего? Скажи. Никто тебя силком держать не станет. Не понимаешь чего — спроси…
— Каверзные вопросы задают мне. А я что, студент, чтобы все знать?
— Опять про студентов! Студенты свое дело делают, но и ты своим умом живи. А про каверзные вопросы выдумал.
— А про акционерные общества и почему их столько развелось — это не каверзные вопросы? — с отчаянием в голосе спросил парень.
Николай Васильев поклонился Ване:
— Здравствуй, кум! Ездили-ездили — и никуда не приехали! Сколько раз мы с тобой об этом говорили!
— Не говорили.
— А говорил я тебе, что мужики от бескормицы в город бегут, на фабрики?
— Говорил.
— А кто фабрики строит? Помещик. Много денег он от царя за свои пустоши получил. Строит еще мироед, что на нашей с тобою нужде нажился. И из-за границы толстосумы налетели. Учуяли, что у нас можно на грош пятаков купить, что мужик наш с голодухи и камни на холке таскать будет. Говорил?
— Да разве все упомнишь, о чем ты говорил? Уволь меня, Васильев, не способен я к этому делу.
— Ты, Ванюша, парень грамотный, — мягко сказал Николай Васильев. — Прежде чем с народом говорить, ты книжечку сам почитай да чаще на квартиру к нам являйся. Народ теперь до правды хочет добраться, ты ему только дорогу укажи. Когда у тебя кружок соберется?
— В субботу.
— Я приду к тебе, помогу.