Андрей Дмитриевич правильно настаивает на своей полной реабилитации. Однако не исключено, что проблема аннулирования несуществующего на бумаге решения может быть несколько неприятной для советского руководства. Так же как «проблема Сахарова» неприятна для советской Академии наук. Во время моего пребывания в Москве Сахарову был передан во французском посольстве диплом члена французской Академии наук. При этом он поблагодарил ученых всего мира за проявленную ими солидарность, сделав одну поправку: советская Академия наук не присоединилась к этой солидарности. Наоборот, летом 1983 г. четверо известных членов советской АН опубликовали в «Известиях» (от 3 июля 1983 г.) клеветническую статью о Сахарове «Когда теряют честь и совесть». Сахаров ожидает, что они хотя бы теперь откажутся от своего пасквиля. Это были главный ученый секретарь АН СССР академик Г. К. Скрябин и академики А. Н. Тихонов, А. А. Дородницын и А. М. Прохоров (лауреат Нобелевской премии по физике). Их совесть, конечно, не чиста. Скрябин после возвращения Сахаровых из ссылки в Горьком предложил Елене Боннэр работу в Отделе международных научных сношений в Президиуме АН СССР. Это, безусловно, подняло бы престиж советской академии. Как раз поэтому госпожа Боннэр отвергла такое предложение.
Я спрашиваю Андрея Дмитриевича, опубликовано ли уже интервью, которое брала у него «Литературная газета». Пока этого не произошло. Андрей Дмитриевич требовал, чтобы перед публикованием ему дали возможность авторизировать весь текст. Попыток со стороны советских средств массовой информации сделать интервью с Сахаровым в Горьком было несколько. В прошлом году к нему пришел журналист Яковлев, автор нескольких пасквилей о Сахарове, и даже целой клеветнической книги о нем. Он тоже хотел взять интервью. Андрей Дмитриевич добавляет: «С Яковлевым пришла молчаливая девица, непрерывно курившая. Я дал ему пощечину и выбросил его из квартиры».
Я смотрю на хрупкого и такого деликатного Сахарова — в его глазах такие доброта и благородство, что мне трудно представить себе эту пощечину.
— Вы на самом деле физически дали ему пощечину? — переспрашиваю я его.
— Да, физически. И я горжусь этим! Это был самый мужественный поступок в моей жизни! — продолжает он и смеется.
Мне посчастливилось беседовать с Андреем Дмитриевичем и наблюдать за его поведением на протяжении многих часов. Внешне он выглядел хорошо, но чувствовалась большая усталость. Последнее было не удивительно при их с Еленой Георгиевной образе жизни. Почти непрерывно звонит телефон: Андрей Дмитриевич внимательно выслушивает, задает вопросы, комментирует. «Надо будет немного помочь деньгами Н.» Перед ужином Андрей Дмитриевич диктовал телеграмму (с оплаченным ответом) начальнику одного из сибирских лагерей. Он требовал сообщить ему о судьбе политзаключенного Б.
С огромным восхищением я наблюдал за образом мышления этого человека, за его неутомимым интеллектом. Это не был фейерверк, рассчитанный на внешний эффект. Андрей Дмитриевич формулировал свои мысли скромно, без излишней риторики, иногда мне было трудно следить за логикой в его высказываниях. Однако я был без преувеличения обворожен им, его благородством, искусством слушать, задавать вопросы, умением сосредоточиться на самом существенном. Я был поражен широтой и глубиной его научных познаний, его осведомленностью, быстротой реакции и своеобразием его мышления. Вспомнилось, как мой научный руководитель, профессор И. С. Шапиро, когда-то сказал мне, что у Андрея Дмитриевича совершенно исключительный способ мышления. (Лишь от самого Сахарова я узнал, что он был оппонентом, когда Шапиро защищал докторскую диссертацию.)
Речь заходит о некоторых ученых-диссидентах, от которых больше вреда, чем помощи. Один из них, некий Э. Л., выдававший себя за друга Андрея Дмитриевича и ставший в США директором Сахаровского института. Андрей Дмитриевич возмущен: «Это авантюрист, абсолютный делец, и человек, у которого нет никаких принципов. Общественная деятельность должна быть на идеальных принципах, бесплатно, но он платит сам себе зарплату и, очевидно, не малую. К сожалению, ему удалось поймать на эту удочку многих честных ученых. Я написал об этом письмо в «Нейчер» в 1980 г., но, к сожалению, это не помогло. Люди постоянно посылают ему деньги, чтобы выразить свою солидарность с Сахаровым.
Мы также говорили о Стефане Маринове, болгарском физике и диссиденте, который однажды, уже будучи на Западе, посетил Андрея Дмитриевича в Москве. Вскоре после этого он издал на собственные средства свою книгу, опровергающую теорию относительности Эйнштейна, с предисловием якобы написанным Сахаровым, Это была чистая подделка: предисловие написал сам Маринов. Я поделился с Андреем Дмитриевичем своим опытом относительно Маринова. Еще в 1974 г. он написал мне в Копенгаген, что сделал крупное открытие в физике, и Нобелевская премия у него уже почти в кармане, — я должен лишь чуть-чуть помочь ему. Когда я позже, в 1977 г., организовал симпозиум о науке и ученых в странах советского блока, устроенный в рамках Биеннале, в Венеции, то Маринов внезапно появился там, хотя оргкомитет не только не пригласил его, но даже не рекомендовал выдать ему въездную визу. Маринов потребовал, чтобы ему предоставили время для доклада. На мой вопрос, как он попал в Италию, Маринов ответил, что он купил паспорт одного умершего бельгийца. Тогда я вынужден был сказать ему, что ежели он не покинет Венецию в течение нескольких часов, то я должен буду сообщить итальянским властям о его незаконном приезде. Андрей Дмитриевич слушал этот рассказ с большим вниманием, и потом начал повторять всю историю Елене Георгиевне, стоявшей рядом и мывшей посуду. «Я слышала все это, Андрюша, ты не должен это повторять». «Но я очень люблю повторять потрясающие истории и слушать их заново», — сказал Андрей Дмитриевич.
Во время третьего посещения Сахаровых они мне рассказали, что в то время, когда они были во французском посольстве, кто-то разбил камнем заднее стекло новой, недавно купленной, машины «Жигули». Мнения на счет того, было ли это дело рук КГБ или же случайное хулиганство, у них разошлись. Елена Георгиевна была убеждена, что это — провокация; ее мать не соглашалась; сам же Андрей Дмитриевич считал это неправдоподобным, но участие КГБ полностью не исключал.
— Я диктовал Елене Георгиевне свою речь для французской церемонии за день раньше, так что они знали ее содержание, — рассуждал Андрей Дмитриевич.
Он считал подслушивание все еще неотделимой частью московской жизни. Многое уже изменилось, но далеко еще не все.
Начинаем обсуждать положение в Чехословакии. Андрей Дмитриевич спрашивает, сколько там политических заключенных, хочет знать подробности о деятельности «Хартии 77», интересуется, чувствуются ли в последние месяцы какие-нибудь изменения в стране. Я рассказываю ему о «Хартии 77», о Вацлаве Гавеле и его политических эссе. Андрею Дмитриевичу не приходилось их читать, хотя по крайней мере три переведены на русский язык. Пражская весна и судьба Чехословакии очень интересовали Андрея Дмитриевича. Его информированность после лет, проведенных в Горьком, была недостаточной. Так же, как и многие советские люди, он чувствует ответственность за положение и развитие в стране, на которую 19 лет тому назад взирали с такой надеждой, и чья Весна была так жестоко раздавлена советскими танками.
— Мне кажется, что ваш приезд в Москву — это признак далеко идущих изменений, — добавил Андрей Дмитриевич.
Когда я после моего возвращения из СССР рассказывал о своих впечатлениях по телефону Вацлаву Гавелу, то он заметил, что процессы возрождения в Восточной Европе крайне эгоцентричны и ограничены рамками той или иной страны. Он был прав: ни Андрей Дмитриевич, ни кто-либо другой не считали сегодня, через 19 лет после советской оккупации Чехословакии, необходимым требовать в своих интервью, статьях или высказываниях вывода советских войск из Чехословакии, или же требовать политического решения этого вопроса.