Известие о том, что Сахаров может вернуться в Москву, застигло меня в пятницу в Нью-Йорке. Это было главное событие дня. Газета «Нью-Йорк Таймс» посвятила ему почти полторы страницы.
В течение многих лет между Сахаровым и мной существовала заочная дружба. Однажды он сказал мне по телефону: «Франтишек, мы вас очень…» Конец фразы поглотили то ли помехи, то ли подслушивающее устройство КГБ, то ли тысячекилометровое расстояние. «Я вас не слышу, скажите еще раз», — кричал я в трубку.
«Мы вас очень любим! — перекрикивал он расстояние. — Пора уже встретиться и поговорить!»
Это пожелание Андрея Дмитриевича, которое было и моим большим желанием, наконец-то осуществилось. Я провел с ним и Еленой Георгиевной несколько часов в их московской квартире в июне 1987 г. Мы сидели до поздней ночи в маленькой кухоньке и обсуждали будущее ядерной энергии. Полгода спустя, в январе 1988 года, мы вместе переживали драматические моменты первого визита в СССР делегации Международной хельсинской федерации, членом которой я являлся. Мы пили чай с вареньем и обсуждали судьбы Европы и человечества, а также — судьбу Чехословакии.
Описания моих встреч с Андреем Дмитриевичем в 1987–1988 гг. публиковались в чехословацком эмигрантском журнале «Listy» (Рим), польском журнале «Kultura» (Париж), а также в различных английских и скандинавских журналах. Я привожу эти тексты, написанные непосредственно после наших встреч, с небольшими сокращениями.
«Если бы кто-нибудь сказал мне в декабре 1986 г., что в течение полугода я встречусь с Андреем Дмитриевичем в Москве, то я — известный оптимист — принял бы такого человека за мечтателя или сумасшедшего. Я, очевидно, должен буду принять по правку к своему оптимизму в сторону еще большего оптимизма.
Уже свыше полугода Андрей Дмитриевич находится в Москве. Для приезжающих туда глав правительств и государственных деятелей он является большей достопримечательностью, чем Мавзолей Ленина. Он представляет абсолютное «must» для всех политиков, которые хотят или должны у себя дома показать, что они принимают всерьез права человека.
Прошло 17 лет с тех пор, когда я был последний раз в СССР. И вот я уже четыре часа в Москве. Телефон у Сахарова не отвечает, и потому я прошу своего друга, чтобы он подкинул меня после девяти вечера к Сахаровым. Я решил попробовать наугад. Улица Чкалова, дом 48/б. Наконец нахожу подъезд с квартирой 68. Взволновано нажимаю звонок. Раздался лай собаки. Дверь открывает молодая девушка: «Вы наверное, ошиблись. Вам надо в другой дом, который параллелен Садовому кольцу», — говорит она мне с улыбкой. Я очевидно не первый и не последний, кто из-за хаотического расположения домов на улице Чкалова попал не в ту дверь.
Наконец, я в правильном доме и в правильном подъезде. Звоню у обшарпанных, много раз ремонтированных дверей. Слышу шаги. Открывает Елена Георгиевна. Очевидно, она привыкла к поздним посетителям, незнакомым людям из России и из-за границы, которые приходят к этой двери без приглашения и без предварительной договоренности. Мы не видели друг друга с 1977 г., хотя много раз говорили по телефону. «Постойте, я вас знаю, кто вы? Франтишек?» Елена Георгиевна обнимает меня и ведет в комнату. «Андрей Дмитриевич спит, но я сразу разбужу его». Через несколько минут приходит Андрей Дмитриевич в изношенных вельветовых брюках, белой рубашке и красном свитере. Он обнимает меня и целует по русскому обычаю. У меня в глазах стоят слезы.
Много лет мы писали друг другу, говорили по телефону, обсуждали разные проблемы, но никогда у нас не было возможности сесть рядом и как следует поговорить.
У Сахаровых двери буквально не закрываются. Через некоторое время пришли следующие посетители: две девушки из лондонского секретариата «Эмнести Интернейшнл». Разговор сосредоточивается на вопросах о политзаключенных и на амнистии в СССР, только что объявленной в печати. Сахаров не доволен ее не четко сформулированным текстом: «Любой начальник может фактически исключить из амнистии всех политзаключенных, так как у них всегда были какие-то конфликты с руководством лагеря. Необходимо освободить всех политзаключенных, без каких бы то ни было условий. Ведь это власти виноваты в их несправедливом заключении в тюрьму».
Представители «Международной амнистии» обсуждают вопрос о количестве политических заключенных в СССР. Согласно их данным, в феврале 1987 г. их было 144, по списку Елены Георгиевны — 167–169 человек. Сахаров подчеркивает, что могут существовать многие узники совести — он последовательно использует этот термин, — о которых в Москве ничего неизвестно. Андрей Дмитриевич сказал, что в январе этого года он написал новое письмо Горбачеву, в котором требовал безусловного освобождения всех узников совести, но до сегодняшнего дня не получил никакого ответа. Девушки из «Международной амнистии» стараются узнать, получил ли Сахаров письма от генерального секретаря этой организации (кстати говоря, это был первый визит в СССР членов «Международной амнистии», которые при получении советской визы не скрывали, кто они такие и чем едут заниматься). Сахаров растерян: «Я получаю такое количество писем, что не все помню. Я запутался в них. Лев Николаевич Толстой сидел в Ясной Поляне и успевал отвечать на все письма. Но мои силы ограничены, и чем старше человек, тем меньше у него сил».
— Каково состояние вашего здоровья? — спрашивает одна из девушек.
— Я-то чувствую себя хорошо, хуже, однако, дела у Елены Георгиевны. У нее было три инфаркта и несколько тяжелых сердечных приступов.
Андрей Дмитриевич повторяет, как глубоко он уважает работу «Международной амнистии». Он просит, чтобы они не прекращали свою полезную и конкретную работу. Посетители из «Амнистии» уходят, — приближается полночь.
— Нам надо бы покушать и попить чаю, — предлагает Андрей Дмитриевич. Мы переходим на кухню. Елена Георгиевна готовит салат из крабов и накрывает на стол. По русскому обычаю тут разные закуски и, конечно, чай с вареньем. Разговор перескакивает с одной темы на другую. Андрей Дмитриевич на маленькой сковородке согревает салат. Я недоуменно смотрю на него, на что он смеется и говорит, что всегда все подогревает, иначе у него болит горло. Мать Елены Георгиевны, Руфь Григорьевна, тут же рассказывает, что Андрюша даже селедку согревал в стакане чая. Андрей Дмитриевич защищается, что он, мол, делал это лишь для того, чтобы рассмешить Таню.
Таня Янкелевич — сводная дочь Андрея Дмитриевича, которая вот уже много лет живет в Бостоне, получила вместе с внуками разрешение посетить родителей в Москве. Все это кажется мне нереальным, как сон, как какой-то кошмар наоборот. Таня, разъезжающая по всему миру и принимаемая монархами и президентами, премьерами и министрами иностранных дел, Таня, дававшая сотни интервью, в которых она обвиняла Советский Союз во всевозможных преступлениях, Таня, с которой мы четыре года тому назад сидели у Улофа Пальме и обсуждали, как помочь Сахарову. И вот эта самая Таня уже три недели как в Москве.
Я спрашиваю Андрея Дмитриевича, разрешат ли ему путешествовать за границу.
— У меня сотни разнообразных приглашений. Но сам я не буду просить разрешения. Я думаю, что это связано с моей полной реабилитацией.
— Что вы понимаете под полной реабилитацией?
— Возвращение всех наград и премий. И отмена указа, согласно которому я был отправлен в ссылку.
Хотя у Андрея Дмитриевича, как он выразился, «физически» все ордена имеются, формально они ему не принадлежат. Положение, как он сказал, сложное. Указ Президиума Верховного Совета от 8 января 1980 г., согласно которому его отправили в ссылку, никто и никогда не видел. Андрей Дмитриевич высказал даже сомнение, существует ли этот Указ вообще на бумаге. В последние годы брежневской эры широко распространилась практика телефонных приказов сверху вниз. Это удобно: в архивах не остается следов; никто не должен бояться ответственности и последствий в будущем. Главный бухгалтер Физического института им. Лебедева, которому приказали прекратить выплату зарплаты академику Сахарову, потребовал от директора письменное указание. Директор отказался, сославшись на решение Президиума. Главный бухгалтер хотел получить хотя бы копию этого решения, но, конечно, этого не добился. Тогда он заявил, что без письменного юридического документа он не может снять академика Сахарова с зарплаты. В джунглях брежневского бесправия право вдруг сработало в самой нижней инстанции: бухгалтер спас «честь академии» и Андрей Дмитриевич получал полную зарплату в течение шести лет.