— Элизабет, дай мне сначала поговорить с Курой. Мы ведь встретимся после концерта, и в первую очередь я хочу послушать, как она поет. Не то чтобы я понимала в этом больше Джорджа, но мне кажется, что даже полный профан в состоянии понять, способна ли она конкурировать с другими певцами или нет.
Элизабет поняла намек. На самом деле Гвинейра хотела выяснить, действительно ли Куру воспринимают как певицу или же просто считают ее любовницей импресарио, верит ли Барристер в ее карьеру или не хочет лишаться возможности наслаждаться юным телом.
— Тогда я жду вашего решения завтра, — приветливо ответила она.
Глава 5
Кура-маро-тини пребывала в дурном настроении. Это был последний концерт в Новой Зеландии, и она знала, что среди публики будут сидеть все ее родственники и знакомые. Однако Родерик вычеркнул из программы два ее соло-выступления. Будто бы вечер предстоит довольно утомительный; после концерта будет еще заключительный банкет, который устраивают Гринвуды для всего ансамбля. И нельзя слишком сильно затягивать.
Кура была в ярости, однако Родерик никого не подпускал к себе перед концертом — об изменениях ей сообщила Сабина. А потом еще этот заключительный банкет! Все остальные певцы и танцоры получили формальные приглашения, однако Кура осталась в стороне. Конечно, она все равно пойдет. Сабина, Бригитта и все остальные дружно заявили, что наверняка это какая-то ошибка, и, конечно же, все предложили взять с собой Куру в качестве личного гостя. Все — кроме Родерика! Тот не показывался целый день. Кура решила устроить ему сцену потом, в постели.
Однако сейчас она с любопытством глядела в зал — и снова почувствовала себя оскорбленной, увидев среди публики в первом ряду только Гвинейру и Мараму. Не то чтобы ей очень хотелось увидеть Джеймса или Джека, но после того, как она годами досаждала им своими занятиями за роялем, сейчас ей хотелось триумфа. За Глорией Кура не скучала: ей никогда не пришло бы в голову взять с собой ребенка на концерт. Еще чего доброго начнет плакать! Но где Уильям? Относительно встречи с мужем Кура позволила себе помечтать: конечно же, он приедет в Крайстчерч, чтобы снова увидеть ее. Он будет просить прощения за все, умолять ее остаться. Но она открыто бросит ему в лицо то, что написала тогда на бумаге: «Оно того не стоит!» Она не может запереть себя в Киворд-Стейшн только потому, что любит Уильяма. А потом… В мечтах Куры, которые особенно нравились ей, в этом месте он обнимал ее, говорил ей, что она для него значит гораздо больше, чем все овцы на свете, и сразу же заказывал каюту на пароходе, отплывающем в Англию. Конечно, потом начнется ревность. Ах, как будет чудесно слегка натравить Родерика и Уильяма друг на друга! Но в конце концов у нее будет все: Уильям и карьера. Так, как она всегда хотела! Вот только сегодня Уильям перечеркнул все ее планы. Концерт начнется через несколько минут, а он еще не приехал. Что ж, всегда остается Родерик… Кура отошла от занавеса. Ему сегодня будет что послушать!
Гвинейра оказалась права. Не нужно было быть музыкантом, чтобы оценить выступление Куры. В принципе, уже после первых же нот всякому становилось ясно, что молодая певица не просто ровня остальным певцам, она многократно превосходит их. Кура пела с воодушевлением, попадала во все ноты, молила, манила, плакала — все голосом. Даже Гвинейра, которая никогда не понимала смысла оперы, и Марама, впервые в жизни присутствовавшая на оперной постановке, поняли, что движет фигурами на сцене, несмотря на то, что Кура пела по-французски, по-итальянски и по-немецки.
Во время выступления квартета «Трубадур» в глазах у Марамы стояли слезы, а после «Хабанеры» Элизабет хлопала не останавливаясь. Рядом с этими партиями Родерик Барристер выглядел бледно, и Элизабет Гринвуд уже не понимала, почему пришла от него в такой восторг после первого концерта в Крайстчерче.
Наконец занавес опустился в последний раз, но публика продолжала неистово аплодировать Куре, и женщины остались на своих местах, глядя друг на друга.
Элизабет с некоторым оттенком благоговения в голосе поздравила Мараму с такой одаренной дочерью.
— Вы должны отправить девочку в Лондон! До сих пор я всегда считала, что шумиха вокруг пения Куры преувеличена. Но теперь… Ей нечего делать на овечьей ферме, ее место на оперной сцене!
Гвин кивнула, хоть и не столь воодушевленно.
— Она может поехать, если захочет. Со своей стороны я не собираюсь чинить ей препятствий.
Марама закусила губу. Она все еще испытывала некоторую робость, оказавшись единственной маори в окружении белых. Она была не такой экзотической красавицей, как Кура, скорее типичной представительницей своего народа: хрупкая, невысокая, а теперь, начав стареть, еще и стала клониться к земле. Сегодня Марама собрала свои гладкие черные волосы на затылке, надела английскую одежду, но все равно выделялась среди присутствовавших в этом зале людей. Она никогда не могла понять, стыдится ли Гвинейра своей невестки или нет.
— Но ведь вы должны послать ее в школу, мисс Гвин, — наконец заметила Марама своим красивым певучим голосом. — Как там она называется? Консерватория, правильно? Она поет прекрасно. Однако этот человек… не думаю, что он научил ее всему, что знает. Кура может петь еще лучше. И ей нужен диплом. Возможно, здесь достаточно просто красиво петь. Но среди белых можно стать тохунга только с дипломом.
Марама великолепно говорила по-английски; будучи дочерью Кири, она практически выросла в доме Уорденов и была одной из лучших учениц Хелен.
И Гвинейра не могла не согласиться с ней.
— Мы сейчас же поговорим с ней, Марама. Довольно она наездилась с концертами. Лучше всего пойти сразу за сцену, пока не пришлось стоять в очереди из двадцати человек, желающих сказать Куре, насколько она неотразима.
Кура любила слушать, что она неотразима, и уже довольно много поклонников вломилось в импровизированную гардеробную труппы, чтобы заверить ее в этом. Впрочем, Родерика на этот раз среди них не было. Он даже не дал ей ни разу выйти одной, всегда выходил вместе с ней, чтобы принять аплодисменты. Еще пару недель назад он дарил ей розы! Кура не могла дождаться момента, чтобы как следует отчитать его. Но сейчас Куру ждали мать и бабушка, ставшие в этот раз свидетелями ее триумфа. Она пригласила обеих в гардеробную. Бригитта, с которой она делила комнату, деликатно удалилась.
— Ну что, вам понравилось? — величественно поинтересовалась Кура.
Марама хотела обнять ее.
— Это было великолепно, малышка! — нежно произнесла она на родном языке. — Я всегда знала, что ты можешь.
— А вот ты не была так уверена, — заявила Кура, обращаясь к Гвинейре.
Та с трудом подавила вздох. Возможно, теперь Кура и поет лучше, чем раньше, но общаться с ней по-прежнему тяжело.
— Я ничего не понимаю в музыке, Кура. Но то, что я услышала сегодня, действительно впечатляет. Могу тебя только поздравить. Ты наверняка будешь иметь успех и в Англии. Деньги на переезд по морю и обучение в консерватории не станут проблемой. — Гвинейра тоже обняла девушку, но Кура оставалась холодной.
— Как мило с твоей стороны! — насмешливо заметила она. — Теперь, когда я добилась этого и без твоей помощи, ты, конечно же, готова поддержать меня во всем.
— Кура, это нечестно! — возмутилась Гвинейра. — Я тебе предлагала еще до замужества…
— Но только если бы я отказалась от Уильяма! Если бы мы уехали в Англию вместе… — Кура сверкнула глазами. Очевидно, она была всерьез настроена обвинить Гвинейру в том, что ее брак не удался.
— Думаешь, у тебя действительно получилось бы? — негромко спросила Марама.
Она терпеть не могла бесконечные дискуссии о том, кто прав, а кто виноват, о причинах и следствиях, которые так любили белые. Ее дочь отлично умела растягивать эти горькие бесполезные разговоры на несколько часов — и в этом Марама опять же обвиняла Гвинейру. Как бы там ни было, научилась она этому не у маори.