Почти уже у порога молодой человек попробовал высвободиться — не то чтобы очень резко, скорее — просто чтобы удобнее было подняться по ступенькам. Напрасная попытка. Бисканти ринулся вперед, негромко повторяя: «Нет… нет, нет! Нет… нет, нет!» — словно творя заклинания.
Молодой человек с размаху налетел на стойку, где стояли радиоприемник, миска с маслом и графин с водой: приемник подскочил, заскрежетал и умолк.
Миг — и пленник снова стал пленником; весь красный, явно возмущенный, он, однако, не сопротивлялся. Бисканти заставил его подняться по ступенькам, выпроводил через ресторан в прихожую и дальше, к двери, ведущей на улицу. Луис, Тереза и остальные, сбившись в кучку у входа в сад, как завороженные смотрели на все это. Они видели, что Бисканти распахнул парадную дверь, и услышали его голос:
— А теперь, прошу покорно, уходите и не приходите больше, я не желаю видеть вас у себя.
Молодой человек заколебался, оглянулся на них. И всем им на миг стало его жаль.
Высокий — больше для отвода глаз, а толстяк — чтобы выразить свое восхищение, — жаждали многое оказать об этом изгнании, о том, как выглядел молодой человек в такую-то минуту, а мистер Бисканти — в другую. И возвратившийся тем временем Бисканти, смущенно улыбаясь, тоже вступил в этот разговор. Все складывалось так, что можно было и не упоминать о преступлении, которое повлекло за собою такое наказание. В сущности, стало даже весело, воинственный марш Бисканти всем принес облегчение. Но Луису было не по себе: опять всё запуталось, теперь уже потому, что все так милы… Скорей бы уйти отсюда, но как это сделать? Наконец Тереза сказала несколько ласковых слов Бисканти — и, обменявшись улыбками, рукопожатиями и добрыми пожеланиями, выслушав еще несколько анекдотов и воспоминаний о грозном гневе мистера Бисканти, после многих напутствий и обещаний не забывать, Луис и Тереза откланялись.
Они поднялись во второй этаж, миновали музыкальную комнату. Обе двери приотворены; в комнате человек пять сидят за большим круглым столом, но они поглощены игрой, никто не поднял глаз. Луис и Тереза на цыпочках проходят мимо, поднимаются по лестнице в комнатку Луиса — и дверь закрывается за ними.
Прошло около часа, и свет в комнатке погас. А в это время в большом доходном доме, что за садиком Бисканти, в комнате напротив зажегся свет, какой-то человек отошел от окна, сел за стол и включил радио. В эту самую минуту тяжелый германский крейсер «Шлезвиг-Гольштейн» рассекал воды Балтийского моря, медленно двигаясь сквозь ночь к замершему в ожидании городу Данцигу. Но сведения об этом не были еще получены, и человек у радиоприемника узнал не больше того, что слышали раньше посетители сада, где сломанный приемник молчал, приткнувшись в темноте между миской с маслом и графином с водой.
— Вот что, — сказал теперь Бисканти Терезе: — Поднимитесь наверх и поглядите сами.
Каморка в верхнем этаже пустовала уже года два, а то и больше; в ней еще стояла кое-какая мебель, хотя и не совсем та, что при Луисе, — письменный стол, например, вынесли, — и там сложены ненужные вещи, но все это можно будет убрать.
— Подите поглядите, — оказал Бисканти, кивая Терезе. — А потом скажете мне, что делать. Да и вообще, может, вам приятно поглядеть.
И Тереза взбежала по лестнице, миновала музыкальную комнату — сегодня там было тихо и темно — и поднялась наверх, к той маленькой комнатке, тоже тихой и темной. Остановилась на пороге, нащупала на стене выключатель и повернула его. Она успела уже забыть, как мала эта каморка, забыла, как она выглядит, — и теперь, стоя на пороге, заново все узнавала. Она прошла и села на край постели. Тут же поднялась, подошла к окну. Потрогала занавески — они были грязные. Медленно отошла в другой угол. Потом прислонилась головой к стене.
— Ты возвращаешься, это правда? — тихо сказала она. — Скорей бы уж!
Так она постояла минуту, другую.
Потом окинула комнату беглым взглядом, мысленно отметила, что нужно сделать, снова повернула выключатель и быстро спустилась по лестнице, чтобы уговориться обо всем с Бисканти.
Она возвращалась к себе в двенадцатом часу. Думала пойти пешком — до дому было кварталов десять, — но мимо проехало такси, и она окликнула его. Пока ее не было дома, приходил почтальон; он опустил ей в ящик извещение о телеграмме всего через несколько минут после того, как она отправилась к Бисканти. Но весь вечер детвора вихрем носилась взад и вперед по тесной прихожей, и когда Тереза вернулась, листка с извещением в почтовом ящике уже не было.
Войдя к себе, она тотчас разделась. Расстегнула юбку и готова была снять ее, да так и застыла, наклонив голову, совсем как недавно в старой комнатке Луиса. Потом дала юбке соскользнуть на пол. Подобрала ее, встряхнула и перекинула через спинку стула, сняла и туда же повесила блузку. Прошла в ванную и провела там с четверть часа; вымылась, постирала белье и чулки, смазала лицо кольдкремом и втерла его в кожу, расчесала волосы перед зеркалом в ванной; туалетного столика у нее не было. Покончив со всем этим, она вышла в свою комнату. Стало еще более жарко и душно, чем прежде, и она ничего на себя не надела, даже не сунула ноги в домашние туфли. Комната была невелика, но потолок высокий, и по одной стене два окна в глубоких нишах, с занавесями. Она казалась больше, чем была на самом деле, тишина и прохлада наполняли ее; Тереза вскинула руки, с наслаждением потянулась, приятно было ощущать и эту комнату, и свое тело. Она подошла к высокому зеркалу в тяжелой старомодной, раме, висевшему в простенке между окон. Провела ладонями по бедрам, придвинулась ближе к зеркалу, приподняла груди и поглядела на них в зеркале. Привстала на носках и, повертываясь то в одну сторону, то в другую, критически себя осмотрела. Наконец взглянула прямо в глаза своему отражению и улыбнулась себе немного смущенно, но еще более — иронически.
— Скорей! — сказала она беззвучно, одними губами. Потом отошла от зеркала, лениво, как человек, которому некуда спешить. Зажгла сигарету и, медленно двигаясь по комнате, машинально замечая места, где больше набралось пыли, пока она ездила в Лос-Аламос, раздумывала над тем, сколько разных оттенков в этом слове — скорей. Присела на старый диван в углу комнаты, заметила, как напряглись груди, и снова поднялась.
— О, черт, — сказала она и со злостью расплющила сигарету о большую стеклянную пепельницу. Но тут же засмеялась, тряхнула головой. И потом, не обращая внимания на духоту, принялась вытирать пыль и наводить порядок. Только далеко за полночь она сняла со старого дивана золотистое покрывало и наконец легла. Она лежала в темноте, и письмо, написанное в поезде, не давало ей покоя, и она думала о том, что надо было написать по-другому, или вовсе не надо было писать, и многое можно бы добавить. Она задремала и вдруг проснулась, как от толчка, ей послышались слова, которых — она знала — никто не говорил, она ясно видела в темноте каждый уголок комнаты Луиса и, засыпая снова, всем существом ощущала его рядом.
— Ты возвращаешься, это правда?
Луи лежал без движения, он даже не шелохнулся, словно и не слышал. А может быть, она не сказала этих слов, только подумала, но так отчетливо, как будто произнесла их вслух. Она повторила их еще раз, чуть повернувшись, чтобы видеть Луи всего, с головы до ног. Она долго лежала, приподнявшись на локте, и смотрела на него. Рука, на которую она оперлась, затекла, но Тереза не меняла позы. Прошло минут пятнадцать, а Луи все не шевелился, лишь слегка поднималась и опускалась ровно дышавшая грудь. Отсвет городских огней едва проникал в окно его каморки, но Терезе и этого было довольно, а чего не различали ее глаза, то она и так знала наизусть. Луи лежал обнаженный, как и она сама, тела их покрылись испариной и даже простыня стала влажной, такая жаркая и душная была эта ночь. Губы Луи чуть приоткрылись, и слабый шелест его дыхания был для нее в ночи слышней всех других звуков. Почти бессознательным движением она подняла свободную руку и потянулась к нему, кончиками пальцев тихонько провела по изгибу его бедра, по втянутому животу, коснулась мягкой впадины под ребрами, потом ребер. Он не шевелился. Она подняла голову, тряхнула волосами, помахала затекшей кистью руки. И снова лежала, опершись на локоть, и разглядывала Луиса; смотрела на него чуть сверху, порою касалась его рукой или слегка прижималась к нему. Она лежала так еще добрую четверть часа, потом опустила голову на подушку, поддавшись усталости, но сои был по-прежнему далек от нее.