— Хм. А по утрам что?
— То не ведаю. По рассказам не менее удивительное действо. Хотя больше всего забавляют людей пробежки трусцой всего этого малого отряда. Встанут строем по двое или еще как, и побежали, а сами песенку распевают. На бегу и весьма странную.
— И много ли бегают?
— Да почитай по несколько верст в день отмахивают. А бывает Петр, их выводит в так называемый марш–бросок. В те дни занятия иные идут сокращенно, а трусцой они проходят по пятнадцать–двадцать верст.
— Мнится мне, что это на воинскую подготовку похоже.
— Так ведь ни строем ходить не учит их, ни оружием пользоваться. Что же это за воинская подготовка такая? Известно же, что той же сабле нужно много лет учить, иначе без толку будет. А то, что ловкими да крепкими после нескольких лет такой кутерьмы они станут, то и что с того? Я беседовал с капитанами нашими и иностранными. Те только посмеялись, заявив, что это все пустое.
— Будем надеяться, — улыбнулась Софья. — Он с этими отроками только как скоморох по палкам скачет или еще чем занимается?
— Всех ежедневно загоняет в учебные классы, где чтению, письму и счету учит.
— Всех?!
— Да. Наталья Кирилловна даже возмущалась поначалу, но потом махнула рукой. В конце концов Петру и самому не мешало бы грамоту подучить.
— А вот это уже очень странно… и, я бы сказала, опасно, — почесав мочку уха, произнесла царевна. — Интерес братца к наукам нам совсем не нужен. Поди сам то не только чтением да письмом занимается?
— Да куда там, — махнул рукой Голицын. — Полдня проводит с отроками, а остальное время еще большими глупостями занимается. Тяга у него, видите ли, к плотницкому делу и прочему возникла. С простыми мужиками топором машет, а потом по всяким сараем что‑то мастерит. Я поговорил с Натальей Кирилловной, так она сокрушалась, так сокрушалась…
— То есть, ей это все не по душе?
— Жаловалась она, плакалась. Говорила, что братец твой совсем от рук отбился. Грезит военными походами, мечтает Царьград из рук мусульман взять, а то и Иерусалим. Оттого все какие‑то задумки, да выдумки сооружает. С простыми мужиками возится. И ничего поперек не скажи.
— Неужели она совладать с сыном не может?
— Буйный он какой‑то стал совершенно и кипучий по ее словам. Ни минуты покоя не знает. Утром встает ни свет, ни заря. Сразу «водные процедуры» вместе с потешными своими проводит или с мужичьем. И дальше — весь день на ногах. Никакого подобающего достоинства и основательности. Кипит, бурлит, покоя не зная и не признавая, и никому рядом его не давая, почитая его за леность и праздность и называя не иначе, как грехом.
— Очень интересно… А что патриарх? Мне доносили, месяца полтора назад, что ходил он к брату, беседовал о чем‑то и вышел очень задумчивый.
— Про то он мне не сказывал. Но о Петре отзывается спокойно. Ездил к нему в Преображенское две недели назад. Службу в местном храме служил по просьбе братца вашего.
— По просьбе?
— Сказывают, что он в отличие от прошлых лет стал много больше святых отцов почитать.
— Иоаким подтвердил про Царьград и Иерусалим?
— Он ответил уклончиво, что, дескать, разговоров о том между ними не было. Да и рано им быть — мал Петр еще.
Софья тяжело вздохнула и снова начала вышагивать. Василий же молча наблюдал, ожидая ее реакции.
— Нам нужно иметь своего человека среди этих потешных, чтобы знать, к чему же на самом деле он их готовит, а главное — какие разговоры ведет промеж них.
— Но он ограничился полусотней, — пожал плечами фаворит царевны.
— Царство не обеднеет, если мы, милостью нашей поможем братцу ратное дело осваивать и возьмем его расходы на казну. Благо, что они невеликие, если судить по твоим речам. Заодно и человечка нашего приставим, смотреть за делами в Преображенском. Через него и деньги отпускать. Но подробные донесения о тратах и делах на стол мне должны ложиться регулярно.
— А что с мастеровыми делать? Плотниками да прочими?
— Ничего. Он вряд ли их в свои задумки посвящает. Наемные ведь люди. Поэтому постарайся подобрать человек тридцать–сорок среди отроков, которые согласятся докладывать нам. Да гляди, чтобы подходили они под требования, что Петька предъявлял при первом отборе. Сколько тебе на это да на прочую подготовку дней нужно?
— Пару седмиц. Может и скорее, но вряд ли.
— Вот и хорошо. Как будешь готов — скажи, я Наталье Кирилловне письмо отпишу. Человечек, что за деньги отвечать станет при Петре, с письмом поедет, да там и останется. А отроки, как братец новый набор начнет, пойдут.
— А не заподозрит? Мало ли расспрашивать начнет, откуда, да что?
— Василий, милый, ты ли это мне говоришь? — Прыснула руками Софья. — Ему десять лет! Я до сих пор не верю, что это он сам учудил со странными причудами для укрепления тела. Мнится мне, что из Кукуя, что рядом совсем, к нему какой советчик прибился. Мало ли среди них всяких чудных да дивных.
— Пожалуй, — кивнул Голицын. — А как быть, ежели Петр возжелает оружие закупать?
— Так выделим ему из наших запасов старые пищали, али изношенные мушкеты иноземные.
— Велики они для отроков будут. Не согласится Петр на них, ибо не приставить их к делу. Но рядом с Преображенским, как ты, душа моя, верно заметила, Кукуй стоит. А значит и купцы заморские да связи. А ну как он через них, что купить надумает? Ведь во Франции да Голландии, поговаривают, оружие будет лучше нашего. Да и под заказ можно сделать. Как раз для отроков. Я слышал, что и такое тоже делают.
— У него не велика армия, — чуть подумав, сказала Софья, — казна от того не опустеет.
— Кстати, по поводу армии. Сколько ты хочешь взять на содержание потешных?
— Нам нужно, чтобы вновь прибывших было больше, чем уже набранных. Иначе наши люди окажутся на виду. У него сейчас полсотни. Вот два раза по столько и возьмем. Полторы сотни отроков, я полагаю, даже при хорошем оружии нам никакой угрозы не представят. Или не устоим?
— Устоим, конечно. Любым полком их раздавим. Да что полком — ротой единой.
— Хорошо, тогда так и поступим. И еще, будь очень осторожен с патриархом.
— Думаешь, он что‑то задумал?
— Не знаю. Может глупости все это, но мнится мне: его поведение имеет какой‑то умысел.
Глава 3
Петр стоял в свеженьком сарае, поставленном едва ли пару месяцев назад, и любовался на работу ткацкого станка. Нет, конечно, ничего особенно удивительного в нем не было. Да, по правде сказать, даже напротив — убогая копия, механического ткацкого станка Роберте, вся прелесть которой заключалась только в одном — никакого аналога ей пока еще не было. Вообще[6]. К огромному удовольствию юного царя в текущей обстановке даже в Англии и то не знали даже станка с челноком–самолетом[7], а уж о механизированных станках так и речи не шло даже в проекте, тем более таких, что позволили бы ткать что‑то сложнее примитивного полотна. А у Петра получилось. Безусловно, он изначально знал устройство и принципы, но ведь это не исключает немалых сложностей в реализации проекта местными силами. Ведь кроме нескольких пусть и толковых, но практически необразованных плотников у него ничего не было под рукой.
Однако вот уже вторые сутки с механического ткацкого станка экспериментальной модели выходила ткань. Практически непрерывно. Останавливаясь лишь на то, чтобы заправиться шерстяными нитями. И хотя ни к паровой машине, ни к водяному колесу его так и не удалось подключить в силу непреодолимых обстоятельств, это не мешало ему работать, поражая всех посвященных скоростью и качеством. Тем более что ткань станок выдавал качественного саржевого плетения, которого в те годы еще никто и не знал.
— Чудно, — только и выдавил из себя Федор Юрьевич, смотрящий как несколько мужчин, что ходили по кругу, вращая за ручки корабельный шпиль, приводили в движение многие части ткацкого станка. — Да шустро то как…
6
На самом деле ткацкий станок Ричарда Роберте был создан в 1822 году и стал первым полноценным механическим станком современного типа, который смог добиться полной и окончательной победы над ручным ткачеством к 30–40–х годов XIX века. Однако изучив его устройство за то время, пока шла синхронизация сознаний Александр–Петр смог его с определенным трудом, но воспроизвести в 1682 году с помощью местных плотников и какой‑то матери… безусловно благословенной.
7
Челнок–самолет изобрел Джон Кей только в 1733 году.