— Пусть попробуют не принять! — вмешался сэр Уолфорд. — Я не успокоюсь, пока этот негодяй не потеряет средства к существованию. Что скажешь, Оливия?
— Похоже, ты все учел, папа, так что, если я больше тебе не нужна, я займусь домашними делами. Ты, по-видимому, знаешь, что Маркус отправился в Кент, поскольку лорд Такетт заболел.
— Ты можешь идти. Полагаю, — добавил сэр Уолфорд, — если старый Такетт умрет, тебе придется проводить много времени в Кенте. Вот там уж домашних дел у тебя будет по горло. — Он повернулся к своим книгам, и Оливия, избегая смотреть на Дауна, быстро вышла из комнаты.
Хотя леди Барнес мало времени проводила в Лондоне, в ее доме все было прекрасно налажено. Кухарка, с которой Оливия теперь обсуждала меню на сегодня и на завтрашний день, была просто замечательной, а старательная экономка следила за тем, чтобы в доме был порядок, достойный богатого купца, который часто принимает гостей и коллег, как английских, так и из-за рубежа. Убедившись, что все в порядке, Оливия вернулась к себе в комнату в крайне возбужденном состоянии. Она была довольна тем, как вела себя с Саймоном Форманом. Он в самом деле был очень привлекательным мужчиной, так что ее предложение было не совсем шуткой. Она вспомнила, как резко он прореагировал на ее вопрос о жене, и задумалась о том, что за этим может скрываться. Она ушла от него убежденной в том, что он поверил в ее алиби и нет никакого смысла дальше ворошить это дело о смерти девушки. Если же он не примет к сведению ее слова, то ее отец, науськанный Фрэнсисом Дауном, обязательно разворошит все это осиное гнездо.
На следующее утро, после спокойной ночи без вызовов и в отсутствии больных, Саймон решил проверить свои лекарства, мази и целебные травы, чтобы выяснить, не нужно ли что-то купить у аптекаря, собирателей трав и торговцев, привозящих специи и минеральные ингредиенты. Его собственные лекарственные травы отставали в росте на недели из-за плохой погоды, а те, что он собирал прошлым летом, быстро теряли свою силу. Он был очень пунктуален и, принявшись за дело, проверял все с предельной тщательностью, попросив Анну протирать каждую полку, по мере того как он ее освобождает. Она обрадовалась такой возможности, потому что обычно он не подпускал ее к своим полкам, коробкам и ящикам.
Он открывал крышки и пробки сосудов и склянок, проверяя содержимое и записывая, какие ингредиенты ему потребуются, но мысли его постоянно крутились вокруг ста гиней Элайзы, колоссальной суммы для молодой горничной. Скорее всего, ей платили за то, чтобы она держала язык за зубами. Вне всякого сомнения, в доме Барнесов, как и в любом другом, хранилось множество тайн, но если это и в самом деле было так, то размер суммы подразумевал нечто экстраординарное. Он размышлял о том, что бы это могло быть.
Итак, если она пошла по такому пути, то к кому прежде всего обратилась? Наиболее вероятный кандидат — Оливия, но зачем Элайзе ставить под угрозу свою работу, которой наверняка завидовали многие девушки в округе?
А может быть, она попыталась шантажировать самого сэра Уолфорда или Маркуса Такетта? Элайза — девушка умная и легко могла узнать многие тайны. Но Саймон подумал, что она слишком разумна, чтобы нагло воспользоваться каким-нибудь компрометирующим материалом, попавшим ей в руки, — она должна была понимать, что, если ее требование денег не будет удовлетворено, ее в лучшем случае выгонят из дома без всяких рекомендаций и надежды найти другую работу, а в худшем — как-нибудь подставят и обвинят в нечестности или безумии. В этом случае она рисковала попасть либо в тюрьму, либо в психушку.
Возникал также вопрос: чьего ребенка она носила? Кто был отцом? Кто-то из живущих в доме? Если это был член семьи, она могла рассчитывать на скромную сумму, а если же кто-то из слуг, тогда ее могли выдать замуж. Он снова вспомнил об удивительном внешнем сходстве двух женщин. Идея, конечно, была дикой, но не могло так случиться, что или случайно, или намеренно их перепутали? Что, если Элайзу убили, приняв за Оливию? Но в этом случае, разумеется, убийца понял бы свою ошибку еще до того, как стало слишком поздно.
Саймон совершенно запутался. Как раз в этот момент он снял с полки стоявшую в дальнем ряду бутылку с маковым сиропом и увидел, что она наполовину пуста. Он посмотрел на нее на свет, заглянул внутрь. Он ни за что бы не забыл, если бы прописал такое количество. Он показал бутылку Анне, которая на секунду оставила свою работу и отрицательно покачала головой. Разумеется, Джон никогда… Саймон громко позвал слугу и отправился на поиски. Обнаружил он его во дворе, где тот чинил седло.
— Ты что-нибудь знаешь о том, куда пропал маковый сироп из этой бутылки? — сурово спросил он.
Выражения на лице Джона было достаточно. Взревев от ярости, Саймон схватил его за шиворот, втащил в дом и впихнул в кабинет, где на столе стояла эта чертова бутылка. Отпустив слугу, Саймон отошел на шаг и показал на бутылку. Один взгляд на лицо хозяина подсказал Джону, что его ждут серьезные неприятности. Он хотел было что-то сказать, но Саймон не стал слушать.
— Мне не нужны твои оправдания. Это не мог быть никто, кроме тебя, потому что только ты проводишь здесь достаточно времени, чтобы украсть сироп и скрыться с ним. Более того, найти склянку, куда его перелить.
Анна никак не реагировала, поскольку не понимала, в чем дело, но Джон понял, что пора признаваться, и пробормотал, что он действительно отлил часть.
— Но только по вашему распоряжению, сэр.
— Моему распоряжению? Что ты мелешь, черт возьми? Мои распоряжения раз и навсегда запрещали тебе прописывать что-то самостоятельно.
— Я знаю, — пробормотал несчастный слуга, — но она так уверенно говорила, что шла к вам, но встретила вас по дороге, у собора Святого Павла, что вы торопились и велели ей идти сюда и попросить у меня макового сиропа, чтобы я его ей дал вместо вас. Я несколько раз ее переспрашивал, чтобы убедиться, что вы действительно так сказали, но она снова и снова…
— Кто она? Чье указание ты предпочел моему?
У Джона аж челюсть отвисла.
— Так то же была она, доктор Форман. Эта девушка, Элайза… которая умерла.
Саймон смотрел на него с таким возмущением, что Джон почувствовал, как у него похолодело в низу живота. Ему ясно представилось, как его вместе с Анной и ребенком выгоняют на улицу. Саймон мрачно смотрел на него.
— Пойдем-ка выйдем, — предложил он голосом, дрожащим от ярости, затем повернулся к Анне. — Продолжай протирать полки, к тебе все это не имеет никакого отношения.
Когда они оказались на улице, он взорвался:
— А ты, недоумок, безмозглый идиот, рассказывай мне теперь все подробно!
Джон с грехом пополам рассказал ему, что произошло. Как пришла Элайза, как сказала, что доктор велел ей прийти к нему, чтобы он дал ей снотворное, как он все время собирался рассказать об этом хозяину, правда-правда, но как-то все так запуталось, что он почти забыл вплоть до того момента, когда Элайзу выловили из Темзы.
— И когда же она приходила? — спросил Саймон.
Джон подумал и сказал, что ему кажется, это произошло через неделю после ее первого визита.
— Да, верно. Припоминаю, она даже сама так сказала. Она сказала, что вы велели ей прийти еще за лекарством, если будет нужно, а первая бутылка не помогла, не вылечила у хозяйки бессонницу. Я думаю, она где-то пряталась, ждала, когда вы уйдете. Она мне хорошо заплатила, дала полсоверена. Я положил его в вашу коробку для бедных, — добавил он в надежде, что добрый поступок может ему помочь. — Я знаю, мне не следовало так поступать, доктор, но она вела себя так уверенно. И я ведь никому не навредил, верно?
Саймон стукнул рукой по ближайшему ящику и, только когда его пронзила боль, сообразил, что это поврежденная рука. Естественно, настроение у него не улучшилось.
— Еще бы, она точно знала, что ей нужно. Вполне могу в это поверить. Что касается вреда, приятель, то такого количества макового сиропа хватит, чтобы усыпить табун лошадей. Разве ты не понимаешь, — продолжил он, увлекаясь, — что этот маковый сироп почти наверняка привел ее к смерти? По меньшей мере им могли воспользоваться те, кто хотел с ней разделаться, чтобы лишить ее способности сопротивляться, связать ей руки и утопить.