— Включите камеру, черт с ними, с репликами, я вам сейчас кое-что другое сыграю.
Затем встаю, скрестив руки на груди, и говорю прямо в камеру:
— Слышь, ты, Мартин Бек, а не пошел бы ты со своим гребаным краном, я тебя не боюсь, меня на понт не возьмешь, хоть ты уже сто лет живешь как ищейка, ешь как ищейка и ссышь как ищейка. Думаешь, раз я тут новичок, можешь за мной гоняться на своем навороченном катере и всячески гнобить только потому, что ты обедаешь с настоящими полицейскими, которые всё тебе рассказывают, поскольку ты знаменитость, — и вообще, позвони уже этому мудаку Хольстрему, если он, конечно, еще на вскрытии.
После этого я выхожу из студии. Иду по улице против ветра и реву. Рву в клочья три листа формата А4, на которых записаны реплики, и швыряю по ветру. Я плачу и не могу остановиться. Черт-черт-черт!
Закрываю входную дверь. Ложусь на пол в коридоре. О’кей. Намек понят. Хватит витать в облаках. Пора уже смириться с тем, во что меня так упорно тыкает носом жизнь. Актрисой мне не быть. Пора расстаться с наивными детскими мечтами и признать факты. Хорошо. Замечательно. Просто зашибись. Я сдаюсь. Завязываю с театральной карьерой. Все. Я больше не могу. Полный облом с пробами стал последней каплей.
С этой минуты я буду заниматься чем-нибудь другим, от чего не бывает так больно. Ничто так не подрывает веру в себя, как работа актера. Как будто нарочно продлеваешь школьную муку на уроках физкультуры, когда ты стоишь в шеренге, а два бугая с перхотью на плечах идут вдоль рядов, отбирая игроков в свою команду, и ты им натужно улыбаешься, думая: ну пожалуйста, выбери меня! Выбери меня! И все равно оказываешься в компании трех-четырех никому не нужных неудачников. Можешь взять их себе, говорит один другому. Да нет, спасибо, бери себе, отвечает другой. Выбрать работу, на которой тебя до сих пор разглядывают, одобряют и оценивают, — просто сумасшествие. Но больше я это терпеть не намерена.
С этим этапом моей жизни покончено.
Больше никогда не буду унижаться!
Я достаю большой черный мусорный мешок и швыряю туда папки с театральными пособиями, старые пьесы с ролями, которые хотела бы когда-нибудь сыграть, если найдется подходящий режиссер: «Кто боится Вирджинии Вульф» (сначала мне нравилась роль девушки, сказавшейся беременной, а в последнее время — роль напившейся Марты), «За закрытыми дверями» (любая роль, за исключением мужика и коридорного); выбрасываю свои упражнения по технике речи со всякими там прилле-пралле-пролле и инструкциями, согласно которым нужно принять какое-нибудь дико неудобное положение, чтобы заполнить все полости тела воздухом, и с надутыми до предела щеками произнести: «Ура!» (например, встаешь на колени, задрав задницу и прижавшись щекой к полу, и кричишь — УРА!). Я запихиваю в мешок папку с монологами, которые читала на вступительных в театральное, — сцена на балконе из «Ромео и Джульетты» (я, кстати, прошла-таки на второй тур), монолог Анны Франк, когда она стоит на табуретке и смотрит в окно (провалилась, успев произнести лишь три слова: «Смотри, Петер, смотри», — только я хотела продолжить «я вижу небо», как кто-то из членов комиссии перебил меня: «Спасибо, достаточно», и мне пришлось покинуть сцену). Выбрасываю каталог работников кино, где напротив имени каждого режиссера я тщательно записала, кто что ответил на мой телефонный звонок. Пихаю в мешок уродливое зеленое платье, в котором выступала в выпускном спектакле школы Калле Флюгаре (я играла старшую сестру в «Доме Бернанды Альбы») — все на помойку, все! Старые видеокассеты со всякой корпоративной хренью, в которой я снималась (например, как продавцы хлебного отдела магазина «Консум» должны обращаться с покупателями, где я играла с Ярлом Борссеном, он там выступал в роли заведующего, а я — новой сотрудницы в белом бумажном колпаке). Выбрасываю целую стопку своих фотографий, которые прилагала к рассылке, — я сижу на небольшой белой лестнице и гляжу прямо в камеру; и хотя мне всегда казалось, что я на ней смотрюсь довольно мило, сейчас становится ясно, что вид у меня жалкий и несчастный.
Я навсегда расстаюсь со своими смешными мечтами и надеждами на то, что когда-нибудь настанет и мой черед, а по радио звучит: «Вот оно счастье — и замков не надо, весь этот мир — есть ли лучше награда?» Я уже так разошлась, что не могу остановиться — иду в ванную и выбрасываю давно засохший лак для ногтей, высохшую тушь для ресниц, специальный скраб, которым нужно натираться перед тем, как идти на пляж, чтобы как следует загореть, но который давно не открывается. Протираю зеркало. Вижу свое отражение. Заплаканная неопрятная неудачница средних лет, потихоньку обрастающая лишним жирком. С растрепанными волосами и неухоженной кожей. Фу!
Я оттираю ванну, но не успеваю взяться за раковину, как звонит телефон.
— Алло, Белла слушает.
— Это Клефельдт. Будьте добры, сделайте потише ваш граммофон. Грохочет на весь дом.
— Это радио. Я слушаю…
— Меня не интересует, что вы слушаете. Будьте добры убавить звук. Нельзя же так. Вы, между прочим, здесь не одна.
— Хорошо, я выключу. Довольны?
— Здесь, между прочим, кроме вас…
— Я уже выключила.
— А, ну тогда все. До свидания.
Только я могла поселиться этажом ниже своего домовладельца. Такое ощущение, словно он стоит у меня под дверью и дожидается малейшего повода на что-нибудь пожаловаться. Я замечаю мигающую лампочку автоответчика.
«Добрый день, это Тобиас Фальк с кастинга на фильм про комиссара Бека, я только хотел сообщить, что, к сожалению, роль Черстин досталась другой актрисе, большое спасибо, что вы пришли…»
Я мою пол в ванной и открываю окно в гостиной, чтобы проветрить квартиру. За окном поют птицы и впервые за несколько недель светит солнце, будто насмехаясь надо мной. Я пылесошу пол в прихожей. Звонит телефон.
— Да?
— Опять у вас гул на весь дом. Я же просил вас выключить звук.
— Ну знаете, придется вам потерпеть. Я пылесошу. Или я не имею права убираться в собственной квартире? Уж извините, что у меня слишком старый пылесос для ваших нежных ушей!
Я бросаю трубку, случайно задев мамину открытку, которая висит на холодильнике. Она падает под холодильник. Я беру спицу и пытаюсь вытащить открытку. Звонит телефон.
— Все, я иду жаловаться в союз квартиросъемщиков или еще куда-нибудь, это же просто издевательство какое-то! Да, у меня тут позвякивает. Это вязальная спица! Вы что там, приставили стакан к полу и лежите слушаете? А дышу я не слишком громко?
— Простите, может, я не туда попал? Здесь живет Изабелла Эклёф?
— Что? Да, это я.
— Это Веса Сааринен из Драматического театра, может, я не вовремя?
— А? Что? Да нет, я пытаюсь выудить открытку с Тенерифе из-под холодильника, но тут такая пылища!.. (Господи, зачем я это рассказываю? Можно подумать, ему это интересно.)
— М-м… Так вот, Изабелла, меня зовут Веса Сааринен, я работаю продюсером Драматического театра. У меня тут ваше письмо — как раз сейчас разглядываю вашу фотографию… Дело в том, что мы ставим «Двенадцатую ночь» Шекспира, которая пойдет в апреле на Большой сцене, и я хотел спросить, вы и в жизни похожи на Рейне Брюнольфссона?[34]
— Простите, что вы сказали?
— Я спрашиваю, вы в жизни тоже похожи на Рейне Брюнольфссона или так случайно вышло на фотографии, которую вы нам прислали? Мы сейчас ищем актрису на роль его сестры-близнеца, и, если вы и в самом деле похожи, мы хотели бы как можно скорее с вами встретиться — ну, роль близнецов в «Двенадцатой ночи» вы, наверное, знаете. Рейне будет играть Себастьяна, а вам соответственно достается роль Виолы… Я сказал, что режиссировать будет Бергман?
Предметы в моей маленькой прихожей внезапно приобретают необыкновенную четкость. Царапины на паркете кажутся черной бездной, разводы — резкими полосами, цвет дерева — ярко-желтым. Мое зрение становится острым, как у орла. В голове проносится: «Это мой шанс! Наконец-то. Сейчас или никогда!»
34
Рейне Брюнольфссон (р. 1953) — известный шведский театральный и телевизионный актер.