«Кайн» определили на правый фланг, в состав кораблей внутреннего противолодочного охранения. Две цепи эсминцев окружали войсковые транспорты, авианосцы, крейсера, линейные корабли, десантные суда. Каждый эсминец прослушивал гидролокатором узкий конус подводного царства, и конуса перекрывали друг друга. Ни одна из подлодок не могла приблизиться к кораблям, не оставив следа на экранах гидролокаторов. Одной их цепи вполне хватило бы для обеспечения безопасности. Двойная цепь символизировала привычку американцев добиваться повышенной надежности. «Кайн» занимал позицию позади траверза, где появление подлодки не представлялось возможным. Минный тральщик в такой позиции означал уже сверхбезопасность. Разумеется, в предстоящем сражении «Кайну» отводилась не столь активная роль, как «Благородному Ричарду»[13], атаковавшему «Серапион»[14]. Тем не менее американский боевой корабль плыл во вражеских водах, прощупывая глубины невидимым лучом. И если бы вместо Вилли Кейта вахту нес Джон Пол Джонс, едва ли тот смог бы лучше выполнить возложенные на него обязанности.
День переходил в ночь, ночь — в день, армада плыла по безбрежному океану, и на борту старого тральщика установился замкнутый цикл действий, повторяющихся каждые двадцать четыре часа. Размеренность сменила бурный водоворот, вызванный появлением нового командира.
Однажды утром в Пёрл-Харборе, накануне отплытия, Квиг обнаружил на палубе растоптанные окурки. Учинив разнос вахтенному офицеру, он прошествовал в канцелярию и продиктовал следующий документ:
1. Главная палуба этого корабля должна содержаться в идеальной чистоте.
2. За невыполнение вышеуказанного будет наказываться вся команда.
Приказ тут же вывесили на всеобщее обозрение. Следующим утром капитан нашел окурок в проходе на полубаке и отменил увольнения на берег для всей команды. Потом палубная команда два дня постоянно мела палубу. Но едва «Кайн» отплыл к Кваджалейну, приказ положили на полку, и палуба стала такой же грязной, как и раньше, однако, один из матросов исправно подметал пятачок между каютой капитана, трапом на мостик и тамбуром над трапом, ведущим в кают-компанию.
Ситуация эта являлась типичной для нового порядка на корабле. Команда уже вычислила привычки и маршруты капитана. Теперь он находился в маленьком круге согласия, который перемещался вместе с ним, словно луч прожектора, вбирая в себя только то, что видел и слышал Квиг. Вне круга на «Кайне» все шло по-прежнему. Изредка капитан внезапно вырывался из круга. Поднимался крик, и возмущение Квига мгновенно оформлялось в новый корабельный закон. Его неукоснительно соблюдали, естественно, внутри круга согласия, и полностью игнорировали вне его. Такое отношение не являлось сознательным заговором. Матросы «Кайна» очень бы удивились, услышав подобную характеристику их корабельного быта. Возможно, они заявили бы, что все это — досужие выдумки. Большая часть команды относилась к Квигу с легким неодобрением, несколько человек, затаивших на капитана зло, его ненавидели. Были у Квига и сторонники. Вне круга согласия жизнь стала проще, грязнее и вольготнее, чем раньше. Анархия, по существу, сдерживалась лишь внутренней дисциплиной в среде матросов, да уважением к двум-трем офицерам, особенно к Марику. Те матросы, что обожали грязь да азартные игры и любили поспать, заявляли, что им не приходилось встречать шкипера лучше Квига, добавляя, «если только не попадаться ему на глаза».
Команда прекрасно знала, что Квиг терпеть не может Стилуэлла. Старшина-артиллерист не находил себе места из-за письма, отправленного Мариком через Красный Крест, в котором он справлялся о здоровье матери старшины. Стилуэлл становился все мрачнее по мере того, как неделя сменялась неделей, а он все ждал неминуемого удара. Каждая вахта у руля, в непосредственной близости от Квига, превращалась для него в пытку. Матросы, недолюбливающие капитана, старались подбодрить старшину, так что оппозиция естественным образом стала группироваться вокруг него. Остальная часть команды избегала Стилуэлла, они боялись, что капитанская немилость распространится и на дружков старшины.
В кают-компании сформировалось три партии. Одна состояла из самого Квига, который с каждым днем становился все более недоступным и замкнутым. Вторая — из молчальника Марика, стремившегося сохранить взаимопонимание между капитаном и его кораблем. Старший помощник видел, что вытворяет команда. Он осознавал, что обязан следить за соблюдением приказов капитана, но также понимал, что выполнить их или невозможно, или выполнение их слишком дорого обойдется для старого корабля. Его коробило существование круга согласия, но он ограничивался поддержанием нормальной работы всех служб вне этого круга.
Третья партия включала остальных офицеров, и их негласным лидером стал Кифер. Открытое недолюбливание Квига сплотило офицеров, и они часами высмеивали капитана. Новички, Йоргенсен и Дьюсели, быстро уловили настроение кают-компании и очень скоро присоединились к общему хору. Вилли Кейт считался любимчиком капитана, так что немало острот выпадало и на его долю. И действительно, Квиг относился к Вилли с куда большей теплотой, чем к остальным. Но и Кейт с жаром насмешничал над капитаном. Лишь Марик не принимал участия в состязании сатириков. Он или молчал, или пытался защищать Квига. Если же поток острот не иссякал, он уходил из кают-компании.
Такая вот ситуация сложилась на корабле ВМС США «Кайн», когда тот, спустя пять дней после отплытия из Пёрл-Харбора, пересек невидимую границу и вошел в японские воды.
20. Желтое пятно
В день, предшествующий прибытию флота к Кваджалейну, Вилли стоял вахту с восьми вечера до полуночи. Он ощущал растущее напряжение, охватывающее матросов на мостике. Несмотря на отсутствие капитана, в рубке повисла гнетущая тишина. Постоянная трепотня о сексе в темноте отсека радиолокационной станции, где лица операторов освещались лишь мертвенным отблеском зеленоватых экранов, не прекратилась, но едва теплилась, замкнувшись на венерических болезнях. Сигнальщики, склонившись над чашками прогорклого кофе, тихонько переговаривались между собой.
Официально не объявлялось, что корабль должен прибыть к Кваджалейну следующим утром, но команда получала нужную информацию от старшины штурманской группы, который каждую ночь вместе с Мариком определял по звездам положение «Кайна». Расстояние до цели они знали не хуже капитана.
Вилли не разделял всеобщего уныния. Наоборот, он был бодр, даже бесшабашен. В ближайшие двенадцать часов ему предстояло принять участие в сражении. В ближайшие двадцать четыре часа он станет человеком, рискнувшим жизнью ради своей страны. Он чувствовал себя неуязвимым. Он плыл навстречу опасности, но опасности, вызывающей чувство азарта, как у всадника, готовящегося взять препятствие. Он гордился отсутствием страха, и последнее еще больше взбадривало его.
Кроме капитана, он один знал о риске, сопряженном с заданием, которое на рассвете предстояло выполнить «Кайну». Одно из доставленных катером писем со штемпелем «Совершенно секретно» содержало новый приказ. Тральщику предписывалось вывести десантные средства от войскового транспорта на исходный рубеж в тысяче ярдов от берега, прямо под дула вражеских батарей; десантные средства сами не могли точно выйти в заданные точки. Вилли гордился тем, что пребывает в лучшем расположении духа, чем другие моряки, уже понюхавшие пороха, хотя, в отличие от всех, он знал, что уготовано «Кайну».
В действительности оптимизм Вилли (хотя и абсолютно подсознательно) основывался на точной оценке его положения. Он не высаживался на берег, следовательно, ему не грозила встреча со сверкающими штыками этих желтолицых солдат-коротышек. Чего ему следовало опасаться, так это попадания в «Кайн» снаряда или торпеды, столкновения с миной. И его шансы на спасение в ближайшие двадцать четыре часа могли упасть, скажем, с нормального соотношения десять тысяч против одного до меньшей, но достаточно обнадеживающей величины: семьдесят или восемьдесят против одного. Вилли чувствовал это нутром, и сигналы, поступающие в мозг, не несли с собой страха. Этим прежде всего и объяснялась смелость энсина.