Но вместо этого мы проводим вечера перед телевизором в тусклом электрическом свете, действительно тусклом в сравнении с природным. На нас непрерывно сходит лавина звуков и образов, рожденных в посторонних умах; наш ум заполняют однотипные сведения о похождениях, страстях и желаниях посторонних людей. Сидение перед телевизором оставляет нам все меньше времени для встреч с тишиной. Оно поглощает время, пространство, покой, как наркотик погружает нас в бездумно-пассивное существование. “Жвачкой для глаз” назвал его Стив Аллен. Газеты действуют практически так же. Сами по себе они неплохи. Но мы часто по своей воле крадем у себя с их помощью многие драгоценные мгновения, которые могли бы прожить полной жизнью.
Выходит, мы не обязаны поддаваться пагубному очарованию увеселений и необузданных страстей. Мы в состоянии выработать другие привычки, которые вернут нам извечную внутреннюю тягу к теплу, покою, миру в душе. Оставшись, скажем, наедине со своим дыханием, мы будто подсядем к костру. Попристальнее вглядевшись в свое дыхание, мы увидим не меньше, чем в мерцании углей, горячей золы и пламени, где пляшут тени наших мыслей. Вот и стало тепло. И если действительно не захотеть куда-то попасть, а остаться здесь, в этом мгновении, каким бы оно ни было, мы можем легко обнаружить тот древний покой, что лежит за пределами наших мыслей и чувств — в древности люди обретали его, сидя возле костра.
Гармония
Я втискиваю машину на стоянку около больницы, а в небе летят сотни диких гусей. Летят высоко, мне не слышно их крика. И сразу же поражает очевидность того, что они знают, куда направляются. Птицы летят к северу, но их так много, что строй их протянулся далеко на восток, где цепляется за горизонт рассветное ноябрьское солнце. Вот пролетают первые — и я так тронут благородством и красой целеустремленной их стаи, что прямо в машине хватаю бумагу и ручку, чтоб запечатлеть увиденное, как позволит неопытный глаз и рука. Всего несколько штрихов… скоро они улетят.
Сотни построились в клинья, а другие, которых не сосчитать, образовали куда более сложный узор. Все в движении. Ряды грациозно и гармонично колеблются вверх и вниз подобно развеваемой ветром ткани. Гуси общаются — это очевидно. Каждый каким-то образом знает, где он находится, знает свое место в этом сложном и непрестанно меняющемся узоре, каждый — частичка целого.
Это зрелище сделало меня на удивление счастливым. Такое мгновение — дар небес. Мне было дозволено причаститься чему-то для меня очень важному, что со мной случается не часто. Птицы воплотили в себе первозданность, гармонию, порядок и красоту.
Присущее мне чувство времени замерло, свидетельствуя их пролет. Узор, который ученые назвали бы хаотичным, подобен скоплению туч или силуэтам деревьев. Очевидно, система включила в себя бессистемность, но и ту упорядочила! Для теперешнего меня это просто дар, чудный и удивительный. Сегодня я направлялся на работу, а природа продемонстрировала мне действительное положение дел на одной невеликой планете и напомнила о том, как же мало мы, люди, знаем и как мало ценим гармонию, да что ценим — не замечаем ее.
Читая в тот вечер газету, я отметил, что истинные последствия вырубки влажного леса не были очевидными до тех пор, пока в конце 1991 года на взгорья Южных Филиппин не обрушился тайфун. Вымытые почвы не смогли удержать воду, и массой, четырехкратно превышающей норму, вода неудержимо устремилась на равнины, загубив тысячи несчастных обитателей той местности. Как часто пишут нынче на стеклах автомобилей: “Спаси и сохрани!” Только проблема в том, что больно уж часто не желаем мы признавать свою вину во всем этом. Мы все очень рискуем, пренебрегая гармонией вещей.
Неизбывна гармония природы в нас и вокруг нас. Узреть ее — великое счастье. Часто мы понимаем это лишь с течением времени или когда ее нет. Если с телом в порядке, то на это вряд ли обратишь внимание. Если голова не болит, то коре головного мозга и дела до нее нет. Способность ходить, видеть, думать и мочиться остаются без внимания, дополняя постепенно картину общего автоматизма и неосознанности. Лишь боль, страх или утрата способны разбудить нас, повернув к проблеме лицом. Но к тому времени и гармонии уже не узреть, и не вырваться из круговерти, которая, как водопад, воплотила порядок куда более сложный и неуловимый, чем тот, что несет в себе река жизни. Как поет Джони Митчелл: “Что имеем — не храним…”
Выхожу из машины и в душе снимаю шляпу перед этими странниками, осенившими воздушное пространство над цивилизованностью больничной автостоянки сполохом природной первозданности.
Попробуй: Откинуть завесу неосознанности и ощутить гармонию в настоящем. Узришь ли ее в облаках, в небосводе, в погоде и людях, в собственном теле, в этом вот вздохе? Смотри же, смотри, прямо здесь и сейчас!
Рано утром
Когда не надо было ходить на работу, кормить и снаряжать детишек в школу и не требовалось рано вставать, Торо тем не менее все то время, что прожил на Уолдене, поднимался рано поутру и на рассвете купался в пруду. Он делал это по внутреннему убеждению, что сродни душевной дисциплине: “Это было ритуалом и одним из лучших моих занятий”.
Бенджамин Франклин известным своим изречением тоже восславил преимущества здоровья, богатства и мудрости, напрямую связанных с ранним подъемом. Но прославлял не только словесно, но и на деле.
Польза ранних подъемов не имеет ничего общего с попыткой заполнить свой день еще большим объемом работы и суеты. Совсем наоборот. Благодать ранних подъемов — от тишины и уединенности этой поры, от возможности использовать ее для расширения сознания, созерцания, возможности выкроить время для “бытия” и преднамеренного неделания . Умиротворенность, сумерки, заря, покой — все это превращает раннее утро в особое время для упражнения в полноте осознания.
Дополнительная ценность раннего подъема в том, что с ним поистине начинаешь день с самого начала. Если сможешь начать свой день, прочно держась осознанности и внутреннего покоя, то, когда придет время отправляться делать дела, делание это наверняка родится из бытия. И ты через весь свой день пронесешь здравую осознанность, внутренний покой и душевное равновесие, чего не случилось бы, выпрыгни ты из кровати и тут же, по зову долга и ответственности, схватись за дела, пусть важные и неотложные.
Сила раннего пробуждения настолько велика, что может глубоко повлиять на жизнь человека, даже при формальном отсутствии практики осознания. Ежеутреннее созерцание восхода солнца есть само по себе призыв пробудиться.
Но для меня раннее утро — расчудесное время для занятий медитацией. Все спят. Мирская суета не начала еще свое кружение. Я поднимаюсь с постели и час отвожу бытию, ничего не делаю. Вот уже двадцать восемь лет пробежало, но очарование не пропадает. Порой тяжело подниматься, либо ум, либо тело бунтует. Но ценность отчасти в том, чтобы встать в любом случае, даже если не хочешь.
А главная благодать ежедневного распорядка заключена в приобретенной невосприимчивости к очарованию преходящих умонастроений. Решимость вставать рано, чтобы помедитировать, перестает зависеть от охоты или нежелания заниматься этим. Практика зовет нас к высшим стандартам — осознанию необходимости бодрствовать и той легкости, с которой мы сползаем в колею механического существования, где нет ни осознанности, ни восприимчивости. Ранние прогулки, цель которых — упражнение в неделании, сродни процессу отпускания металла. Выделяется такое количество теплоты, что его хватает на перестройку атомов, обновление и укрепление кристаллической решетки тела и ума, основы нашей нравственности, которая напоминает нам, что жизнь — нечто большее, чем простое делание.
Дисциплинированность порождает постоянство, не зависящее от характера дня прожитого или же дня предстоящего. Я в особенности стараюсь найти время для занятий, хоть несколько минут, по таким дням, когда происходит что-нибудь важное: радостное или мучительное, когда дух мой смятен и в делах нет порядка, когда столько не сделано и чувства играют. После занятий потаенный смысл такого момента уже вряд ли ускользнет от моего понимания. Мне будет легче прорваться через него.