— Неужели этого не знают, не видят в разных там ваших … отделах кадров или как их еще называют? Я, словно нищая, то тут, то там стучусь в двери, но мне не разрешают преподавать ни французский, ни игру на фортепиано. Из школы выгнали, вы же знаете. Потому что я, видите ли, — «буржуазный элемент»… Даже не человек, а просто элемент! Разве у элементов есть родина, господин… товарищ Стойчев? Почему нас уничтожают, в чем мы провинились?
— Я вас понимаю… — уныло согласился Стойчев. — Но хочу, чтобы и вы поняли: вас лично никто не стремится уничтожить… Просто сейчас уничтожают экономические и политические основы одного класса — не отдельных людей, а класс. Понимаете, о чем я говорю? Таков политический момент.
— Будущее моей дочери — это мой личный вопрос, а не политический момент! И сколько же десятилетий, по-вашему, продолжится этот политический момент?
Учитель снова прикоснулся ложечкой к инжиру и принялся перекатывать его в маленькой розетке в форме раковины. Казалось, его интересует только содержимое розетки. Наконец, он с видимым усилием снова заговорил:
— Мне хотелось бы, чтобы вы все-таки поняли: рождается новый мир, рождается трудно… с избытком эмоций, с ошибками, заблуждениями. Может быть, даже с нечеткими представлениями о будущем… Но, в конце концов, он должен стать лучше и справедливее старого…
— Не думаю, что это у вас получится. Вы создаете жестокий мир.
Очевидно, Мари Вартанян на этот раз задела особенно чувствительную струну, потому что Стойчев вдруг пришел в ярость, резко отбросил ложечку и она звякнула о металлический поднос. Голос его стал каким-то неприятным — резким и хриплым.
— Жестокий? Я правильно понял — жестокий? А знаете ли вы, что ступаете по земле, пропитанной кровью храбрых мужчин и женщин, которые хотели изменить мир к лучшему? Так кто же жесток в данном случае — убитые или убийцы? Хорошо ли вам знаком тот мир, с которым мы так мучительно расстаемся? Вы когда-нибудь бывали на ваших табачных фабриках? В ваших табачных складах? Известно ли вам, что там каждая вторая работница страдала туберкулезом? Что девушки работали по двенадцать часов в сутки за краюху черствого хлеба?.. Вам известно слово «тонга»? Это обработка табака машиной, которая съедает и этот хлеб! Тогда работниц просто выбрасывают на улицу, как старую, ненужную тряпку… Чтобы они становились проститутками или служанками. Вы это знаете?
Мари Вартанян резко встала и повернулась спиной к учителю, но тон ее остался спокойным.
— Я знаю про убитых. О них говорили шепотом, ходили разные слухи. Я им сочувствовала чисто по-человечески, это ведь ужасно, когда видишь лежащую на булыжнике застреленную студентку. Для меня они существовали в другой реальности, которую я не понимала, она ведь не была моей. Или я просто мало ею интересовалась. Я ничего не знала и о фабриках, никогда там не бывала. Мы не владели ими, муж всего лишь работал там главным бухгалтером. Мы — просто родственники владельцев. Да, наша семья не бедная, но и богатыми мы никогда не были. Хотя, какое это имеет значение. Среди миллионеров Вартанянов есть добрые, великодушные и щедрые люди. Но сейчас, когда нам действительно трудно, вы лишаете нас и того куска хлеба, за который, как вы утверждаете, работали фабричные девушки. Благодарю вас за визит и за урок политграмоты, господин Стойчев. Прошу вас, не говорите Аракси о нашем разговоре. Она еще не знает, что мы уезжаем насовсем.
Учитель встал, поднял с пола свою старую дерматиновую сумку, которая должна была имитировать кожаную.
— Простите, если был излишне резок… Прошу меня извинить. Могу ли я хоть чем-то вам помочь?
Она повторила, не оборачиваясь:
— Благодарю вас за визит.
Он еще помедлил секунду-другую, но поняв, что она его не проводит, вышел из гостиной, тихо притворив за собой дверь.
Мари Вартанян долго стояла в оцепенении, думая о чем-то своем, потом подошла к окну. И увидела наши перепуганные физиономии.
Мы ожидали, что она раскричится, отругает нас за то, что подслушивали. Но она лишь спокойно сказала:
— Немедленно слезайте. Не то упадете и сломаете себе шеи.
Я провожаю Аракси домой. Моросит тихий дождик. В этот ранний предвечерний час улица пустынна, мокрый асфальт отражает синеватый, безжизненный свет уличных фонарей. Время от времени нас освещают фары проносящихся мимо машин, а потом снова обволакивает влажный городской сумрак.
После неприятной, хотя и недолгой встречи с прошлым, которая не всколыхнула в душе ожидаемого теплого чувства свидания с детством, а лишь породила липкое ощущение вины и отвращения, мы поужинали в маленьком ресторанчике на подступах к Старому городу, в том лабиринте улочек, который испокон веков известен как «Капкан». В прошлом эти места за мечетью были поистине сущей ловушкой для пьяниц, ибо славились несметным количеством трактиров-капканчиков, которые моему Гуляке всегда удавалось покидать, не теряя достоинства, но нередко обрастая при этом новыми долгами. Признаться, я вошел в ресторанчик с недоверием сноба, прибывшего из других, более богатых миров, но родопская озерная форель под соусом «тартар» и ледяное мускатное вино могли бы украсить меню самого изысканного парижского заведения.
Разговор никак не клеился, да мы и не особенно старались его поддерживать. В памяти вновь и вновь возникала картина злосчастной цыганской семьи, унижение и слезное притворство той женщины, которая пыталась поцеловать мне руку. Аракси, словно уловив мое смятение, пристально посмотрела мне в глаза, улыбнулась и ободряюще, как взрослый ребенка, погладила меня по руке. Так подбадривают неопытного новичка, которому неведомы житейские неудачи. Однако при этом она ничего не сказала.
А потом отказалась от такси. «Давай пройдемся, — сказала, — люблю гулять, когда моросит».
Излишне было убеждать ее, что даже когда моросит, все идущие пешком рано или поздно промокают. Вероятно, она все же это знала, потому что спустя какое-то время зябко поежилась от вечерней прохлады и, взяв меня под руку, засунула руку в карман моего плаща. Как всегда, ее рука была холодной, я сжал ее, чтобы согреть, но Аракси на это не отреагировала, пожалуй, даже не заметила.
Остановившись на перекрестке перед одним из тех безликих панельных домов, Аракси глянула наверх.
— Ну вот, мы и пришли, — сказала она. — Я живу на третьем этаже. Голубое окно. Муж смотрит телевизор. Хочешь подняться?
— Нет, не сейчас.
— А когда?
— Еще есть время. Мне было хорошо с тобой.
— Кажется, и мне тоже, — тихо проговорила она. — Спокойной ночи…
Но никто из нас не сдвинулся с места, будто предстояло еще что-то сказать друг другу, что-то очень важное.
Светофор на углу освещал нас короткими вспышками то красного, то желтого, то зеленого света.
— Как когда-то на вашей веранде.
— Да, с той лишь только разницей, что тогда нам было по двенадцать лет. Или тринадцать, не помню. Когда ты становился желтым, я тебя целовала. Такой была та игра.
— Сейчас, когда ты станешь зеленой, я тебя поцелую.
— А стоит ли?
— Конечно, еще как…
— Ну, раз стоит…
И вот, светофор освещает ее лицо зеленым светом. Я наклоняюсь и совсем легонько касаюсь губами ее губ. А когда загорается желтый свет, Аракси ловко выскальзывает и исчезает в подъезде.
Я продолжаю стоять, становясь по очереди то красным, то желтым, то снова зеленым. Потом поднимаю воротник плаща и медленно бреду по безлюдной мокрой улице.
Сзади так же медленно движется легковая машина. Она ползет почти вровень со мной, но, задумавшись, я замечаю ее лишь тогда, когда стекло справа от шофера опускается и любезный голос произносит:
— Садитесь, профессор Коэн. Мы отвезем вас в отель.
Боже мой, неужели снова этот адвокат, как же его звали? Караламбов!
Сухо и недружелюбно буркаю:
— Спасибо, я и сам доберусь.
— Дождь усиливается, вы промокнете.