На улице было еще светло, хотя платаны уже отбрасывали длинные тени, напоминая порядочным потомкам племени Авраамова, что пора возвращаться домой, ибо очень скоро вечер раскинет над землей свой шабатный покров. Наступало время, когда душам надлежало подготовиться к тишине и радостному покою грядущего субботнего дня.
Дед вышел из синагоги, незаметно огляделся, небрежно крутанул цепочкой с ключами от мастерской, и, не увидев ничего подозрительного, нырнул в лабиринт улочек. Стыдно признаться, но я последовал за ним, ибо должен был исполнить бабушкино задание, хотя и догадывался, к каким открытиям меня приведет моя подлость.
Поколесив немного, Гуляка юркнул в поросшую колючками и крапивой щель между домами — такую узкую, что двое там не могли разминуться, — и остановился у каменной полуразвалившейся ограды. Я же взобрался на нее сверху, заняв удобную позицию. Дед снова осмотрелся, потом открыл небольшую калитку, нагнулся и вошел во двор.
Это был задний двор, надежно спрятанный от чужих глаз в густой листве смоковниц, айвовых и гранатовых деревьев, на которых уже алели созревшие плоды. К белому двухэтажному дому вела дорожка, выложенная крупными плитами, а в кружеве солнечных пятен и теней под свисающими с решетки виноградными гроздьями я увидел ее — вдову Зульфию-ханум, розовый цветок, масло и мед, но и горький миндаль! Она стояла у колодца в мокрой, прилипшей к телу длинной домотканой рубахе из тонкого полотна, с распущенными до пояса мокрыми волосами. Турчанка зачерпывала металлическим черпаком воду из деревянного ведра и лила ее на босую ногу, которую поставила на круглый речной камень.
Она почувствовала чей-то взгляд и, не разгибаясь, повернулась к деду. Посмотрела на него снизу вверх, как-то искоса, и чуть заметная, лукавая улыбка тронула ее ярко-красные губы.
Гуляка простонал в изнеможении:
— Зульфия, голубка моего сердца! Ах, Зульфия-ханум!
Зульфия приложила палец к губам: «Тс-с-с».
Тогда он продолжил потише, оглядевшись, нет ли где случайного свидетеля:
— Зульфия, можно я вечерком приду к тебе, а?
Она не ответила, поставила другую ногу на камень, как бы собираясь полить и на нее, но, мне показалось, что она чуть выше, чем нужно, подняла мокрую рубашку и обнажила белоснежную плоть. Выплеснув воду, снова бросила на деда взгляд, блестящий и тягучий, как розовое масло, перебросила длинные волосы на другое плечо и ответила плотным грудным голосом:
— Приходи. Но только попозже, когда соседи уснут. Купи анисовки и засахаренного миндаля и приходи.
Отвернувшись от него, она окатила водой шлепанцы на деревянной подошве, сунула в них ноги и заторопилась к белому домику.
А я, сидя верхом на ограде, не мог оторвать глаз от прилипшей к пышному телу мокрой рубашки из тонкого домотканого полотна, которая каждой своей складкой воспевала щедрость Аллаха.
Это случилось в пятницу вечером, накануне священного еврейского шабата, дня, предназначенного для духовного очищения, для радости и покоя…
Дед обычно прихорашивался у Алипи, личного цирюльника и поставщика сплетен «из первых рук». Тесное помещение цирюльни находилось все на той же, уже знакомой читателю, исторической площади, что напротив старой турецкой бани. Подручный Алипи, как было принято в те времена, пытался играть на мандолине, с трудом исторгая из струн что-то вроде итальянской канцонетты, а я, присев на корточки у окна, глазел на толстых пиявок, которые извивались в банке с водой на подоконнике. Она служила прикрытием для моей сколь ответственной, столь и недостойной миссии соглядатая. Гадкие пиявки обычно использовались для кровопускания, и умение использовать это универсальное лечебное средство также входило в число профессиональных обязанностей цирюльника.
Широко распахнутая дверь была прикрыта шторой из длинных камышовых трубочек, перемежающихся синими бусинками, которые, как известно, оберегают от сглаза. Подобные шторы в те времена были не столько декоративным элементом, который приятно шелестел при входе и выходе каждого клиента, сколько приспособлением, спасающем от мух и комаров.
Алипи закончил подравнивать все еще густую, но уже с проседью короткую бородку деда Гуляки и с естественным для каждого цирюльника любопытством спросил:
— Уж не свадьба ли у вас намечается, Аврамчи? Что-то слишком прихорашиваешься!
Дед привстал со стула, внимательно осмотрел себя в зеркале, выпячивая щеку языком, чтобы заметить случайно оставшиеся волоски, и лишь тогда ответил, стараясь придать голосу равнодушную достоверность:
— Да вот собрался к партийному секретарю. Надо поговорить о ремонте горкома.
— А чего вечером?
— Что ж поделаешь, он человек занятой, — спокойно заметил дед. — Приходи, говорит, вечерком, чтобы не торопясь все обсудить. Коньячку выпьем, то да се…
— Большой начальник, партизанский командир!
— То-то и оно, герой! И очень меня уважает. Ну-ка, побрызгай еще одеколончиком.
Пока Алипи щедро брызгал из пульверизатора, дед двумя пальцами пытался выудить из кармашка жилета деньги. Но стоило цирюльнику прекратить манипуляцию с одеколоном, как дед, очевидно раздумав, небрежно бросил:
— Знаешь что, Алипи, запиши-ка их на мой счет. На той неделе я с тобой рассчитаюсь за все разом.
— Как скажешь, Аврам.
Не думаю, чтобы Алипи был в восторге от внезапной идеи Гуляки отложить оплату, но не стал сердиться, ведь у нас каждый старался войти в положение другого, и услуга в кредит входила в неписаный кодекс добрососедства в квартале Среднее Кладбище. Цирюльник, несмотря на разочарование, даже почистил щеткой дедов пиджак, за что дед дал несколько стотинок чаевых, но не ему, а подмастерью. Может быть, за старание, с которым тот осваивал игру на мандолине, тонкое искусство венецианских гондольеров и подручных в пловдивских цирюльнях.
— Ну, бывайте здоровы!
Гуляка раздвинул камышовую шторку и… наткнулся на меня.
— А ты что тут делаешь?
— Да вот, смотрю на пиявок.
— Марш домой. Нашел на что смотреть!
— А ты куда?
— Не твоего ума дело!
— Ах, так? — не без желчи в голосе сказал я и вызывающе добавил: — А что мне сказать гран мама?
Дед сердито ответил:
— Если «этой» очень уж хочется знать, скажи, что я у Далай-ламы!
— Это еще кто?
— Коллега. Жестянщик из верхнего квартала. Давай, быстро домой!
Я покорно поплелся восвояси. Но как только завернул за угол, осторожно выглянул на площадь и увидел, что дед входит в бакалейную лавку.
Спустя какое-то время он вышел оттуда, придерживая рукой оттопыренный на груди пиджак, — явно, там было что-то, не предназначенное для чужих глаз — и куда-то направился. Шел крадучись, стараясь ни с кем не встретиться.
К тому времени уже стемнело, и притихшие улочки освещались лишь светом, струившимся из вечерних окон. Уличные фонари не горели, что часто случалось в нашем квартале, и я спокойно мог следить за дедом издалека, плотно прижимаясь к стенам домов.
Дед снова юркнул в уже непроглядную щель между домами и остановился у каменной ограды вдовьего сада. Сквозь ветви смоковниц и гранатов процеживался теплый оранжевый свет одинокого окошка, словно это была дверь, ведущая к неизведанным райским наслаждениям.
Затем хлопнула калитка, ведущая в задний двор, и спустя мгновение дедова тень мелькнула в густой листве возле колодца. Я подождал, пока он не растворится в темноте, спрыгнул с ограды и тихонько стал подкрадываться к белому дому Зульфии.
Вот он снова вынырнул из кромешной тьмы и медленно стал подниматься по крутой деревянной лестнице, ступеньки которой предательски скрипели под ногами. Шаг за шагом, ступенька за ступенькой по скрипучей небесной лестнице, ведущей прямо в рай!
Я же остался внизу, спрятавшись в тени деревьев. Гуляка остановился перед дверью, из-под которой пробивалась полоска света. Прислушался: внутри слышалось тихое, нежное бренчанье саза — что-то вроде восточной лютни, а Зульфия грудным голосом напевала турецкую песню. Дед постучался и тихо позвал: