сожрет нас, и ты соглашаешься, о да, о черт, как же страшно себе в этом признаться.
Я удивился, почему ты не прыгнула в воду, дитя волн, дитя морей. От тебя не ожидал,
честное слово. Ты побоялась глубины, неизвестности, риска, ты сказала, а вдруг сердце от
страха остановится, вылезать седой из воды что ли. Ты была в черной купальной шапочке
и мужской футболке с Сидом Вишезом, отчаянно хотевшая казаться круче всех в этом
бассейне. И совсем не соответствовала Сиду, солнышко, испугалась адреналина; я думал,
она выросла на берегу океана, а так боится нырять, и мне стало за тебя так страшно, я
поразился сам себе, так переживая за тебя там, в этой хлорированной артезианской, где
ноги не достают до дна.
Мы взрослые люди, Кристабель. Любви не существует.
Скажи, что ты любишь меня.
Но я тебе все равно не поверю. Ты сама не знаешь, что несешь, мои любимые
подслеповатые глазки. Ты не можешь меня любить. Мы из разных социальных слоев. Об
этом я твержу и твержу, пытаясь убедить самого себя в нестоящей свеч игре, когда мы
сидим на перроне возле аэропорта и курим, и пепел падает на оценочный журнал нашей
группы первоначальной подготовки бортпроводников (какого-то черта именно меня-
раздолбая и назначили старостой), и прожигает обложку, а мне страшно, что за это мне
влетит, но тебя это так смешит, я так люблю, когда ты смеешься, что мне, в принципе,
плевать на этот несчастный журнал.
Я потеряю тебя, о Боже. Ты говоришь, скажи, чтобы ставили вместе в рейсы в нашем
отделении, когда начнем летать. А мне страшно, что, если я начну рыпаться, начальство
разозлится и уволит меня. Мне страшно потерять работу, но тебе этого не объяснишь. Что
страшнее, потерять работу или тебя? Тебя у меня и так нет, что бы ты ни сказала, я тебе не
поверю. А стоит мне остаться без денег (которых у меня нет, как и тебя), ты и вовсе
исчезнешь. Ты привыкла жить в роскоши. Я ведь слышал названия супермаркетов, в
которых вы с мужем покупаете продукты.
А я звеню медной мелочью в этом нестерпимом пожаре. Жена дала мне с собой
влажные салфетки, я вытираю ими лицо и шею, я пью по два литра воды в день, руки
дрожат на жаре. Я слышал, в вашем доме в самом центре Большого Города, на улице
Ротшильда, даже есть кондиционер. Я знаю, в вашем автомобиле есть кондиционер. А я
буду. В тамбуре электрички. Буду скучать по тебе до завтра. Я жалок, жалок, десять раз
жалок и ничтожен, и мне нечего тебе предложить. Ты взяла меня за руку, пообещала, что,
когда градусник термометра будет показывать хотя бы тридцать, и температура немного
понизится, мы купим горький Lindt с апельсином или перцем, и съедим его. Ты покажешь
мне жизнь. Покажи мне жизнь, спаси меня.
Мы шли сегодня из бассейна под мостом, какими-то козьими тропами. Навстречу шел
пьянчуга, бездомный, в рванье. Ты шла впереди меня, и, когда вы с этим бомжом
встретились на одной протоптанной дорожке, ты уступила ему место, отошла в сторону,
на травку, и сказала: «Извините». Я был шокирован. Кристабель, моя принцесса, какая же
ты вежливая, иногда до приторности, ты такая невозможно одухотворенная, что я
переживаю. Мне страшно за тебя в этом мире, как было страшно, когда ты в футболке с
Сидом Вишезом боялась нырнуть на глубину девяти метров.
Мы в ювелирном магазине, скинулись, ты подарила мне кольцо на мизинец, символ
всех художников-поэтов, я тебе – браслет с сердечком. Продавщица с нами намучалась,
пытаясь подобрать два украшения на одну не слишком крупную сумму денег,
выделенную «Schmerz und Angst» в качестве стипендии. Твое лицо, подсвеченное
отблесками драгоценностей в витрине, расцвеченное улыбкой в мгновение, когда ты
произносишь:
- Все ли в этом магазинчике заметили, что у нас с тобой разные обручальные кольца?
Возьми меня. Спрячь меня. Порежь меня. Спаси и сохрани, я не хочу их видеть, мне
больно смотреть на них. Ты острая и каменная, как шпиль Кафедрального Собора. Ты
прохладная в этом нестерпимом пожаре. Мы вышли на оживленный проспект, увязавши
подошвы обуви в гудроне, ты стала торопить меня, тебе хотелось срочно уехать домой. Я
мог бы бродить с тобой, весь расплавленный, до самой ночи, меня не тянуло в свои
окраины, но ты почему-то постоянно смотрела на часы, спешила, меня выводило это из
себя. Ведь он возвращается в шесть, ты хочешь быть дома до его прихода, конечно!
Сегодня у нас впереди был целый день, а ты уехала уже в час после того, как исчезли
тени! Вот как дурацки разбивалось сердце – у меня нет денег, у тебя нет времени.
Я выкрикнул: «Ну и вали! Езжай на вашу улицу имени Ротшильда! К вашей картинной
галерее дуры Марты, этой художницы из Швабии! Я все достопримечательности выучил
на вашей улице Ротшильда, пока стоял там, под твоими окнами, и пил пиво!» Ты
спросила, где я взял свои часы. Их Алоизхен купила мне в переходе. «Твои часы –
убожество», - сказала ты. Я развел руками – что поделать, большее не могу себе
позволить. Идут, и то хорошо. Ты просто так назвала мои единственные часы убожеством,
еще раз взглянула на свои Longines и засобиралась домой. И к черту! Проваливай! На все
ваши выставки швабки Мартариозы, вы же богачи! Ты обозвала меня тупым идиотищем,
развернулась, ушла.
Я схватил тебя за плечо. Постой. Я совсем другое имел в виду. Я люблю тебя, эй. Не
могу осознать просто, что нам не бывать вместе.
Мы так молоды, Кристабель, что все еще можно начать сначала. Но я не мог перестать
реветь, какой позор! Потому что я не верю тебе. Не верю! Обманщица, тебе всё шуточки,
ты режешь меня, лгунья, ты всегда врешь! Мы все еще молоды, чтобы попробовать друг с
другом, без остальных. Ты киваешь головой, но я вижу твое притворство, о, прекрати,
слышишь, бессердечная, ты убиваешь меня!
Тогда ты встала на колени. Голыми коленками на дорогу. Ты сказала:
- О мой божественный Монсьер Бортпроводникъ И.! Когда же вы поверите в то, что я
тоже вас люблю?
И потом ты закашлялась, чертыхнулась, будто яд наружу вырывался вслед за самыми
нежными признаниями. Ты достала из кармана платок, и каждый приступ дергал тебя
свернутыми внутрь плечами, я так по-геройски бросился к тебе, ты сжала в кулаке
платочек, в слюнях и кровищи, и еще раз отдышалась, ты повернулась ко мне с видом
грандиозного одолжения:
- Чего тебе еще от меня надо? Люблю, люблю, что тебя еще не устраивает?
- О, дорогая, любимая, - еще крепче обнимал я тебя, - ты только скажи мне, что делать.
Куда мне теперь идти, когда я не хочу никуда, только лишь к тебе. Спаси меня,
Кристабель, реши за меня, скажи, что мне делать, пожалуйста, спаси меня…
И я заплакал еще сильнее, и не мог, не мог остановиться.
Из всех репродукторов Джефф Кристи пел свою старенькую «Yellow river». Ты
попросила меня запомнить эту песню. Ты сказала, что это хорошая песенка.
![X-avia _1.jpg](https://litlife.club/books/243308/read/images/_1.jpg)
Глава 8.
III группа крови. Кристабель
[Группу крови III (В) можно встретить лишь у 13% населения земли. Новая мутация крови
породила людей, умевших быстро ориентироваться в новой обстановке, изобретательных,
с присущей им умственной активностью и повышенной возбудимостью,
индивидуалистов.]
«Юноша бледный со взором горящим,
Ныне даю я тебе три завета.
Первый прими: не живи настоящим,
Только грядущее – область поэта.
Помни второй: никому не сочувствуй,
Сам же себя полюби беспредельно.