Ноги протестуют, но я бегу к площади Шарлотты. Дождь припустил сильнее и стекает с волос мне на лоб, а я бегу мимо кирпичных белых зданий с узенькими фасадами. Дыхание перехватывает, когда дымная сухость вновь наполняет мой рот. Гончие воют снова, очень близко. Я не думала, что они догонят меня так быстро, а мой огнемет под таким дождем потеряет свою эффективность. Но у меня все еще есть пистолет.
Я выдергиваю оружие из кобуры. Шипы токопровода поднимаются, разрядник раскрывается цветком, я разворачиваюсь и целюсь в точку, от которой вкус во рту начинает жечь язык. Молясь, чтобы инстинкты меня не подвели, я спускаю курок.
Невидимая гончая вопит, и я победно улыбаюсь, глядя, как электричество змеится, очерчивая невидимую цель. Я бы насладилась убийством, будь у меня время.
Я бегу по улице, тяжело дыша, и вид орнитоптера придает мне сил мчаться быстрее. Гэвин уже внутри.
— Айлиэн!
Он явно рад видеть меня.
Я сдергиваю арбалет и сумку со спины и забрасываю в кабину. Затем прыгаю на кожаное сиденье, щелкаю тумблерами, заводя аппарат, и вжимаю педали в пол — для скоростного взлета. Орнитоптер быстро поднимается, мощно хлопая крыльями.
Внизу под нами воют гончие, их разочарование эхом разносится по площади. Надеюсь, Деррик и Киаран с ними справятся, раз уж я не смогла.
Дождь барабанит по крыльям, когда мы поднимаемся над площадью Шарлотты. Я запрокидываю лицо навстречу каплям и делаю долгий вдох.
Мы парим в хмуром небе над Эдинбургом. Тучи окутывают здания Нового города, но оранжевый свет фонарей все еще виден. Воздух здесь холоднее, сырости больше. Она пропитывает мое грязное платье, и я дрожу.
Я смотрю на туманный город внизу и даю возможность мышцам расслабиться. Потом закрываю глаза, позволяя машине уносить меня все дальше от ответственности и сломанной печати, которая угрожает жизням всех, кто мне дорог.
Некоторое время спустя мы поднимаемся над Литом, и мерное покачивание машины успокаивает меня. Хлопанье крыльев отдаленно напоминает пульс, размеренный и негромкий.
Шшух-шух, шшух-шух…
— Спасибо, — говорю я Гэвину, когда дыхание успокаивается. — За то, что помог.
— Всегда готов прийти на помощь леди в затруднительном положении, — отвечает он. — Это мой долг как джентльмена.
Я смотрю на него с улыбкой и откидываюсь на сиденье.
— Они искали тебя, — тихо говорит он. — Именно тебя, я прав?
Здесь, наверху, так тихо, почти нет звуков, кроме дождя и хлопанья крыльев. Я выкручиваю штурвал к Форсу и изучаю мачты кораблей, проступающие сквозь туман.
— Айе.
— Ты не Видящая, — говорит он.
По лицу Гэвина невозможно ничего прочитать. Я жалею, что не могу подслушать его мысли. Это помогло бы решить, сколько я могу ему рассказать, какой опасности могу его подвергнуть.
Гэвин смотрит на спокойное море тумана, дыхание у него ровное.
— Я больше ни черта о тебе не знаю, верно?
Глотать мне больно. Горло сжимается, и я думаю, что могу подавиться своим ответом.
— Я та же, кем была всегда.
Не знаю, почему мне так хочется солгать ему. Гэвин видит фей, он знает, что они делают с людьми. Он помог мне и сильно рисковал сам. И все же я хочу, чтобы он смотрел на меня как раньше, на балу, до того момента, когда Деррик вернулся из кухни, без вопроса во взгляде. С уверенностью, что я именно та женщина, которую он оставил два года назад.
Вместо этого я сижу в темной летающей машине, на мне остатки платья, покрытые кровью и грязью. Я потеряла счет фейри, которых только что уничтожила. Я испорченная леди, которая сделала свой выбор. Вот кто я, ночная тварь, которая пирует на смерти и разрушении.
— Нет, — говорит он. — Ты не та же. Так что ты такое, Айлиэн? После того, что случилось, я имею право знать.
Я снимаю огнемет с руки и сдергиваю перчатку. Бросаю их назад, в кабину орнитоптера. Что ты такое? Я недостойна теперь даже «кто». Он, наверное, считает, что я ничуть не лучше тварей, на которых охочусь.
— Я человек, — огрызаюсь я. — Вот что я такое. Как и ты.
— Как и я? — говорит Гэвин. — Я никогда не мог двигаться с их скоростью. Я не могу так драться. Ты убивала этих существ без… — Он резко втягивает воздух. — Прости, я не хотел, чтобы это звучало как обвинение.
Моя злость блекнет. Я хватаюсь за край того, что раньше было нижней юбкой, и отрываю полоску, чтобы перевязать раненую ладонь.
— Я понимаю. Учитывая обстоятельства, ты вел себя довольно спокойно, — говорю я.
— Всего лишь держал лицо, — отвечает он, махнув рукой. — Было бы не очень мужественно визжать там, как девчонка, правда?
— Не очень.
Мы снова молчим. Я продолжаю управлять орнитоптером, поднимая его над туманом, к звездам.
— Что случилось? — спрашивает он.
Он поделился со мной всем, рассказал, что значит быть Видящим. Я ответила ему сменой темы и скрыла свои секреты. Я обращалась с ним так же, как с Киараном, так же, как с Кэтрин. И кем же меня делает эта неспособность кому-либо доверять? Даже тем, кого я люблю?
— Моя мать, — говорю я быстро, чтобы не успеть пожалеть об этом или передумать и снова солгать. — Ее убила фейри. Вот почему.
«Вот почему я такая».
Я чувствую, как у него перехватывает дыхание.
— Значит, это не нападение животного.
— Нет. — Я пытаюсь не дать воспоминаниям всплыть, вернуть их в пустоту, где им самое место. — Не нападение животного.
— И теперь тебе нравится их убивать, правда?
Гэвин говорит это так тихо, что я почти не слышу его.
Мои щеки горят.
— Айе.
Мне становится стыдно при этом признании. Будь он Киараном, последний факт был бы поводом для гордости. Но Гэвин не может не понимать, что подруга его детства сменила женственность на жестокость. Что девушки, которую он знал, больше нет.
— Твой пикси называл тебя… Что это было?
Слово. Слово, которое все изменило.
— Соколиной Охотницей.
— Это ничего не меняет, знаешь ли. Ты все равно мне небезразлична. — Теперь он немного медлит. — Но ты меня до смерти пугаешь.
В нормальных обстоятельствах мою грудь сдавило бы болью от этих слов. Подруга детства Гэвина являла собой образец пристойности. У нее не было секретов, она испытывала лишь положенные эмоции. Она бежала бы от фейри, когда Гэвин ее попросил. Она бы полагалась на то, что он ее защитит.
Апатия должна была быть непроницаемой стеной, которая хранит меня и оберегает. Мне должно было быть все равно, что он обо мне думает. Я хочу притворяться, что он лишь глупый мальчишка, который просто перестал меня понимать. Вот только он не глупый мальчишка. И эта правда ранит остро и больно, не хуже клинка.
— Я тебя не виню, — говорю я.
Он отвечает тяжелым взглядом.
— Это убьет тебя. Охота на них.
— Возможно, — признаю я. — Но я не могу стать той, кем была раньше. Планировать балы и свадьбу — это больше не для меня.
Охота у меня в крови. Голос в моей голове, который командует мною, сила, которая мной управляет. Это часть меня, которая не исчезнет до самой смерти.
— Я думаю, — говорит он, — что и не для меня.
Я почти говорю ему «прости», как делала тогда, в саду.
«Прости, что втянула тебя во все это. Прости, что ты начал чувствовать, что должен меня защитить. Мне жаль, что ты тоже не можешь вернуться».
Но я не говорю этого. Я пытаюсь придумать нечто легкое и веселое, но тут Гэвин хватает меня за руку.
— Гэвин?
— За нами что-то есть.
Глава 20
Я немедленно вспоминаю, что на мне нет ожерелья из чертополоха. К счастью, есть запасные связки в орнитоптере. Я вытаскиваю свежую сплетенную нить и завязываю кончики. Когда ожерелье уже вокруг шеи, я оглядываюсь. И мои пальцы впиваются в сиденье, я не могу сдержать вскрик. Проклятье!
Sluagh. Их десятки.
Призрачные создания взмахивают огромными грациозными крыльями, вокруг них сгущается туман. Они выглядят почти как драконы с переливающейся разными оттенками серого кожей, такой тонкой, что видны угловатые заостренные скелеты под ней. Они сильнее cù sìth, но не физической силой. Кожа на их шеях и крыльях достаточно тонка, чтобы прорезать ее клинком.