В конце января в Ленинграде ходил слух, что ежедневно умирает уже около 15 тысяч человек, и в течение трех последних месяцев от голода умерло уже 200 тысяч человек. Но это по отношению ко всему населению не слишком много. Следует, однако, учесть, что количество умерших будет с каждой неделей неслыханно возрастать, если сохранятся теперешние условия — голод и холод. Сэкономленные продовольственные пайки, поделенные на каждого, не имеют значения. В большом числе жертвами голода могут стать дети, особенно — малыши, для которых нет питания. К тому же в ближайшее время ожидается вспышка эпидемии оспы, от которой должно погибнуть много детей».[189]
Чтобы скорее уморить ленинградцев голодом, командование вермахта привлекло профессора Цигельмайера, известного специалиста по вопросам питания, занимавшего должность заместителя интенданта гитлеровской армии. Точно зная, сколько в Ленинграде людей и продовольствия, Цигельмайер высчитывал, когда ленинградцы начнут умирать и сколько потребуется времени, чтобы вымер весь Ленинград. «Я писал справки, — говорил Цигельмайер после войны советскому профессору А. Д. Беззубову, — что люди на таком пайке физически не могут жить. И поэтому не следует рисковать немецкими солдатами. Ленинградцы сами умрут, только не надо выпускать ни одного человека через фронт. Пускай их останется там больше, тогда они скорее умрут, и мы войдем в город совершенно свободно, не потеряем ни одного немецкого солдата». Как видно по словам Геббельса, Ленинград «должен быть уничтожен почти научно обоснованным методом». Потом Цигельмайер говорил Беззубову: «Я все-таки старый пищевик, я не понимаю, что за чудо у вас там произошло».[190]
Если отбросить цинизм и звериную жестокость Цигельмайера, следует сказать, что его заявление о том, что «люди на таком пайке физически не могут жить», было правильным.
Действительно, продолжительность жизни при энергетической ценности пищи от 403 до 1009 калорий в сутки при физиологической норме 3200 калорий может составлять не более месяца. Но так как такой паек ленинградцы получали два-три месяца, то они все должны были умереть. Но этого не произошло. И никакого чуда здесь не было. Цигельмайеру не суждено было в этом разобраться.
Российские ученые-медики предполагают, что «в роковые моменты в организме пробуждаются неведомые ранее скрытые резервы и реализуется возможность противостоять умиранию». И этим резервом при полном голодании, единственным, по их мнению, источником существования были собственные структуры организма, доказательством чего являлось полное исчезновение жировых отложений и резкое уменьшение массы сердца, печени, селезенки.[191] У человека, умершего от дистрофии, оставались неизменными только мозг и почки.
В то же время ученые считают, что выживанию блокадников мог способствовать и психоэмоциональный фактор, о чем Цигельмайер тоже не мог знать. Профессор М. В. Черноруцкий, сам переживший блокаду, писал: «Нам приходилось видеть немало случаев, когда ослабление воли к жизни, упадок сил и отказ от привычного ритма жизни при прочих равных условиях заметно ускоряли развитие болезненного процесса и резко ухудшали общее состояние больного, приближая неблагоприятный исход. И, наоборот, твердая и целеустремленная воля к жизни, бодрость духа, постоянный оптимизм и неизменная организованность трудового режима вопреки, казалось бы, самой очевидности, „наперекор стихиям“, поддерживали немощное тело и как бы вливали в него новые силы».[192]
Согласны с М. В. Черноруцким и другие ученые медики. Пережившая блокаду в детском доме доктор биологических наук С. В. Магаева пишет: «Многие блокадники убеждены, что выжили только потому, что не позволили себе слечь («залечь», как тогда говорилось) и смириться с обреченностью на смерть. Рабочие, врачи, педагоги и комсомольцы, патрулировавшие промерзшие дома в поисках осиротевших детей, продолжали трудиться из последних сил, а потом из самых последних… По утрам колоссальным усилием воли они превозмогали голод и слабость, вставали с кровати, собирались с силами и шли за хлебным пайком для обессилевших, истощенных голодом детей и стариков. Неимоверными усилиями, преодолевая желание лечь и больше не вставать, они шли на свою ежедневную непосильную, но необходимую работу, от которой зависела жизнь сотен тысяч людей».[193]
Это же отметили А. Адамович и Д. Гранин в «Блокадной книге». «Было и бесчувствие, была черствость, — писали они. — Воровали карточки, вырывали кусок хлеба, обирали умирающих… всякое было, но удивительно не это, удивительно, как много было спасений… Те, кто спасал, те, кто за кого-то беспокоился, кому-то помогал, вызволял и кого-то тащил, те, на ком лежала ответственность, кто из последних сил выполнял свой долг — работал, ухаживал за больными, за родными — те, как ни странно, выживали чаще».[194]
А. Адамович и Д. Гранин обратили внимание и на то, что блокадникам очень помогали коллективизм и товарищество. «Довольно скоро многие почувствовали спасательную силу товарищества, старались соединиться, быть вместе… переходили на так называемое казарменное положение… Главным в казарменном положении, в этой коллективной жизни была взаимовыручка, взаимодействие, которое поддерживало дух».[195]
Важнейшую роль в выживании играла работа блокадников. «Работа заглушала непрестанные, доводящие до безумия мысли о еде. Через работу люди приобщались к жизни страны, от которой они были отрезаны».[196]
Но главным, что помогало ленинградцам выжить в страшные месяцы блокадной зимы 1941/42 г., могли быть дополнительные, кроме блокадного пайка, источники питания.[197]
Наибольшей группой блокадников, имевших дополнительный источник питания, являлись работники столовых, хлебозаводов, госпиталей, продовольственных складов и магазинов. Кроме продуктов, получаемых по продовольственным карточкам, они имели возможность не только потреблять продукты, не предназначенные для них, но и помогать ими своим родным и знакомым и даже продавать похищаемые ими продукты.
Могли блокадники покупать продукты или обменивать их на вещи и ценности на разных рынках города. Но так как продукты продавались и обменивались из-под полы, потому что были похищенными, они, как пишет один блокадник, были «трудно находимыми и трудно доступными». Это потому, что правоохранительные органы, ведя с расхитителями и спекулянтами решительную борьбу, систематически проводили облавы на рынках. И все-таки в эти же месяцы продукты можно было достать по следующим ценам: 100 г хлеба за 30 р., 100 г масла за 70–80 р., 100 г сахара за 30 р., 1 кг хлеба за 200 р. Дамское пальто можно было обменять на пуд картофеля, карманные часы — на 1.5 кг хлеба, валенки с галошами — на 4 кг жмыха, русские сапоги — на 3 кг хлеба. Правда, как записал в дневнике блокадник Н. П. Горшков, «на рынке купить ничего нельзя за деньги. Идет только натуральный обмен». По сведениям и. о. директора горуправления рынками Кириллова, на большинстве колхозных рынков, в особенности на Клинском, Кузнечном, Октябрьском, Мальцевском и Сытном, толкучкой ежедневно пользовались свыше тысячи человек.[198]
Одним из дополнительных источников питания могли быть какие-то запасы продуктов. У некоторых запасливых ленинградцев могли быть не только довоенные запасы, но и накопленные в первый месяц войны до введения 18 июля 1941 г. карточной системы на продукты и даже в какое-то время после 18 июля, когда нормы выдаваемых продуктов по карточкам были достаточно высоки, а некоторые продукты по повышенным ценам продавались без карточек.
189
Война Германии против Советского Союза 1941–1945: Документальная экспозиция. Берлин, 1994. С. 72.
190
Адамович А., Гранин Д. Блокадная книга. С. 28, 29.
191
Жизнь и смерть в блокированном Ленинграде. С. 156, 157, 164.
192
Алиментарная дистрофия в блокированном Ленинграде. Л., 1947. С. 48.
193
Жизнь и смерть в блокированном Ленинграде. С. 164, 165.
194
Адамович А., Гранин Д. Блокадная книга. С. 121, 124, 125.
195
Там же. С. 66, 69.
196
Там же. С. 69.
197
Этот вопрос уже рассматривали некоторые российские историки блокады. См.: Фролов М. И. Салют и реквием: Героизм и трагедия ленинградцев. 1941–1944. СПб., 2003.
198
Ленинград в осаде. С. 196, 412, 413; Блокадные дневники и документы. СПб., 2004. С. 51.