Феша стояла подле дощаника, вслушиваясь в глухие удары, доносившиеся из трюма: это бился Пикан. Силен он, а что сделает? Связан по рукам и ногам. И народу против него вон сколько. Даже Спиря, которого пригревала, не заступился. Эх, люди, люди! Пока вас кормишь — верны. Стоит отлучиться — забыли.
Рыбаки вынули невод. В мотне билось десятка два крупных рыбин.
— С почином! — Открыв флягу, таможенник налил всем по ковшику.
— Теперь я рыпачить стану, — оттеснив мокрого казака, спохватился Тишка. — Семка, котовь тля меня ковсык.
Вцепившись в водило, плюхнулся в омут и с головой ушел под воду.
— Утонет эть, — поопасился широколицый добродушный казак, стоявший на берегу с другим водилом.
— Туда ему и дорога!
Но закричала Феша, заскулили остяцкие ребятишки. Спиря, игравший с ними, оторвал от дощаника лодку, прыгнул в нее и, подплыв к Тишке, выхватил его из воды. На берегу взял за ноги, тряхнул — из ушей, изо рта и носа потекла вода. Прокашлявшись и прочихавшись, Тишка потребовал:
— Наливай ковсык, Семка!
— О-от утроба! — захохотал таможенник. Однако вина налил. — На, жри!
Лес ли дохнул мрачно, солнце ли рассердилось — с ближайшей осинки сорвался лист и полетел и пал в небо легкою тучкой. Вот и еще лист сорвался, и с мать-и-мачехи снялись две черные бабочки. Лес тень бросил. Тень застлала полнеба. Ветер рванул во всю мочь, прогнал прочь нудевшую мошкару. Дохнуло серою сыростью. Трава, только что свежо блестевшая, потускнела, погасли жарки и примолк бойко лепетавший костер. Огонь лизнул казан, спрятался, как душа Фешина, которой стало неуютно в этом мире. Душа не хотела верить, что все хорошее кончилось. «Справедливый бог русский, скажи, в чем я провинилась?»
Бог молчал. Небо супилось. И в промежутках, когда ветер переводил дух, слышалось бормотанье родничка, кряканье убравшейся в кусты утицы.
«Жрут, как свиньи! — брезгливо отворачивалась от орды Семеновой Феша. — Пыхтят, чавкают. А как аккуратно ест Ваня! В бороде ни крошечки, на скатерть пятнышка не посадит».
Из черноты запоклевывал дождик. Облака стянуло в большие тучи, тучи набухли, прижались к земле. Стало сыро и непроглядно. Красноперов, наевшись, залез в шалаш.
— Подь ко мне, — позвал Фешу. — Давно баб не имел.
— Ладно, — не споря, согласилась Феша. В шалаше, под подушкой, был нож. Подумала: «Воткну в глотку!»
Через лаз увидела золотую нить, свесившуюся до самой земли. Потом гром услышала, а следом за первой молнией воссияла другая, третья. Небо, не успевая остынуть, дымилось, грохотало, клубились и рокотали тучи, низвергая на землю тяжелый ливень. Орда, пьяная, под ливнем плясала. Таможенник из шалаша командовал:
— Эй, Кипря! Пляши шибче!
Тишка вместе со всеми пьяно перебирал ногами. Споткнувшись, рухнул в костер.
По лесу ропот прошел, все в ужасе замерло. И небо само на мгновенье затихло. Погасли молнии, да вдруг как полыхнули кровавым пламенем, и отблеск красный разошелся по Иртышу. На землю обрушился грозный удар, взметнул горы воды, взвившиеся под самые тучи. Удар следовал за ударом. Небо метало в людей молнии. Теперь, мнилось Феше, настал тот самый конец света, который недавно приснился. На кедр, свесившийся с обрыва, упал светящийся шар, скрылся в стволе. Кедр на глазах лопнул, из него выбрызнуло слепящее пламя. Дымящимся суком клюнуло высунувшегося из шалаша Красноперова, вышибло из костра угли. Несколько угольков упали на Тишку, лежавшего неподалеку от костра. Зашаяла малица. Еще одна молния ударила в дощаник, расколола, и перепуганная казачья команда, мгновенно протрезвев, опрометью кинулась в чащу.
— Молитесь, нехристи! — громовым голосом прокричал Пикан, выбираясь из трюма. Путы его распались, свисали с воздетых рук черными змеями. — То знак господень! Моли-итесь!
Гроза пролетела и бушевала теперь где-то вдали, за темным и бескрайним лесом. Здесь, над распадком, над Иртышом и над стоявшим на коленях Спирей, Тишкой и двумя ребятишками уже начинало голубеть небо. Солнце еще не показалось, но верхний край тучи уже прошило ровным золотым швом. Земля вольно, во всю грудь вздохнула. Подняли головы ребятишки, Спиря. Тишка пробормотал:
— Спаси, коспоти, Тиску! Спаси, коспоти, Тиску!
Привели в чувство таможенника. Очнувшись, он сплюнул из разодранного рта кровь, накинулся на Пикана:
— Ты, окаянный, беду накликал! Извести меня хотел?
— Поди прочь, ярыга! — брезгливо пихнул его Пикан. — Сам изведешь себя скоро.
— Взять его! — заорал таможенник. Но брать было некому. Казаки разбежались.
— Видишь? — Пикан потряс руками, с которых свисали веревки. — То божий знак. Ты кто против бога?
Взяв Фешу за руку, отправился в лес.
— Я с вами, так-эдак! — схватив ребятишек Тишкиных, затопал следом Спиря.
— Тетки мои! Эй! — заверещал Тишка, побежал за детьми, но что-то вспомнив, вернулся. Подле шалаша валялась свернутая в стручок фляга. Обнюхав ее, Тишка облизал пересохшие губы, побрел за Пиканами.
— Веревки-то как с его спали! — суеверно крестился казак Киприян, единственный из команды посмевший вернуться. — Стало быть, угоден он богу.
Красноперов с ненавистью взглянул на него, скрипнул зубами.
Шхуна была безнадежно изувечена. Митя ходил вокруг и убито вздыхал.
— Не горюй, братко! Как-нибудь выкрутимся, — утешал Барма.
— Плотик срубить можно, — подсказал Матвей, которого выбросило на соседний остров.
«Там люди были, — рассказывал он. — Меня увидели — убежали».
Матвей отыскал лодку, сделанную из нерпичьей кожи, оплыл на ней весь остров, но никого не обнаружил. Издалека заметил потерпевшую крушение «Светлуху». О людях, которых видел, ничего толком сказать не мог:
— В шкурах и говорят не по-нашему.
И как на острове оказался — не помнил. Из воды вылетел как пробка. Перевернувшись, ударился оземь. Очнувшись, увидал над собой волосатого, смуглого человека. Тот что-то испуганно пробормотал и, в ужасе взмахивая руками, кинулся прочь.
С возвращением брата Гусельниковы повеселели. Стаскивая плавник, Степша с ухмылкой допытывался у брата, куда тот девал косатку.
— Какую косатку? — недоуменно хлопал глазами Матвей.
— А на которой плавал…
— Я в бочке плавал… — растерянно разводил руками Матвей.
— А бочку кто толкал?
— Ну кто, ветер, наверно.
— Все бы так — ветер! — захохотал Степша, и все вдруг задумались. Играл зверь, толкая к берегу бочку, или надоумил его кто-то свыше?
— Я насоветовал, — хохотал Барма. Верили и не верили, но взирали на него с суеверным почтением.
— Может, уж хватит плавнику-то, Митрий? — спросил Егор у капитана.
— Хватит так хватит. Примемся за плот, — кивнул Митя. И застучали на острове топоры, а дня через три большой, в два слоя плот был сшит. Но спустить на воду его не успели: к острову прибило истрепанный ураганом дощаник. Первым земли коснулся Михайла Першин.
— Слово и дело! — заблажил он, уставясь на Барму единственным, безумно горящим глазом.
— Ретив! — усмехнулся Барма жалостливо: ведь сколько вытерпел человек, чтобы выкрикнуть это! — Хватил страху, мученик?
Першин безмолвно рухнул и захрапел, видимо истратив последние силы. Оставшиеся в живых матросы были не в лучшем состоянии. В трюме метался и выкрикивал бессмысленные команды Фишер. Его перенесли в землянку, но в сознание он уже не пришел.
— Ну вот, отплавался, — невесело заключил Барма. Давно ли этот баловень хвастался знакомствами с разными европейскими государями! Вот и в России при дворе был принят. Желал многого, а кончил жизнь на безымянном острове. — И ты так же кончишь, Михайла!
Труп Фишера поглотили волны. Команда, помянув его разошлась.
Першин, размазывая пьяные слезы, твердил:
— Мои вы — догнал! Мои-и!
— Твои ли, боговы ли — кто знает, — мрачно возразил Барма и налил поручику ухи. — Давно не едал, мученик?
— С неделю. Матросы забрали еду. Нас с Фишером впроголодь держали.