— Как видно, дядя, твои книги про императоров уже устарели, времена переменились.
— Неужели это правда? — только и спросил старик.
— Правда! Негодяй арестован, его будет судить вся деревня.
— А к чему же его присудят?
— Надо полагать, к смерти.
Старик промолчал. Его охватил трепет, точно он носился в утлой ладье по бурным волнам. Но где-то в глубине души шевелилась и радость. Как будто вот тут, рядом, очутилось то заветное, о чем он не смел мечтать и во сне, и теперь он еще боялся протянуть руку, чтобы не спугнуть, чтобы оно не превратилось снова в мечту. Он все еще сдерживался, скрывал свои чувства. И снова, и снова спрашивал самого себя:
— Как могло это случиться? Неужели сбылось невозможное?
В конце концов он нашел ответ на мучившие его вопросы: зло за зло, от возмездия не уйдешь, негодяй получил по заслугам. Его потянуло к людям, но он шел по улице с равнодушным видом, притворяясь, что его ничуть не занимают последние события. Неторопливо шагая, он добрался до главной улицы и направился к театральной площадке, где обычно собирался народ. Увидев там большую толпу, он повернулся к ней спиной и принялся было высекать огонь, как вдруг заметил Хоу Дянь-куя, который сидел у стены, точно нищий. Укоризненный взгляд, которым старый ханжа окинул его, точно ударил Хоу Чжун-цюаня. Он опустил голову, руки у него повисли, как плети, и, согнув спину, старик быстрым шагом возвратился домой.
В школе в этот день занятий не было. Ученики толпились у ворот, глазея по сторонам. Взрослые забегали в школу и тут же выбегали обратно, по-видимому, не найдя тех, кого искали. Оба учителя суетились и тоже сновали взад и вперед. Наконец, крестьяне, собравшиеся у ворот, остановили Жэнь Го-чжуна и засыпали его вопросами.
Жэнь Го-чжун с перепугу хотел еще утром бежать из деревни, но увидев, что школу охраняет отряд ополченцев, не посмел покинуть здание. «Чего мне бояться? — думал он, все еще пытаясь обмануть самого себя. — Я ведь не помещик и не предатель, не агент Чан Кай-ши. К тому же еще и нездешний. Чем может быть виноват учитель? Не бойся, — внушал он себе, — если арестовали этого проклятого Цянь Вэнь-гуя, так по заслугам. А какое это может иметь к тебе отношение?» Но на душе у него было тревожно. «Почему Чжан Пинь вчера сказал, что зайдет в школу потолковать со мной? Что ему от меня нужно?» У него оставался лишь один выход — уйти из деревни. Но старый У все время торчал возле него, точно знал, что творится на душе у Жэнь Го-чжуна. Куда бы Жэнь ни пошел, перед ним всюду мелькал красный нос старика.
Вскоре на улице показался и Чжан Пинь — как обычно, в легкой рубашке без ворота, без шапки, в подвязанных веревочками туфлях на босу ногу. За поясом у него торчал револьвер, завернутый в кусок синего шелка. Его обступила вся деревня, все говорили разом. Он не знал, кого и слушать.
— Не уходи, старый Чжан, пока у нас все не кончится.
— А что нам делать с Цянь Вэнь-гуем?
— Когда начнем с ним борьбу?
— Эх, давно бы его арестовать!
— Да! Не арестовали бы, никто не посмел бы и рта раскрыть!
— Вот уж мудрый наш председатель Мао!
Видя общую радость, Чжан Пинь не мог сдержать веселой улыбки. Он разговаривал со всеми одновременно и непрерывно потирал длинную шею.
— Ну вот, видите? За кем сила? Что народ захочет, то и сделает. Основная наша задача теперь — сплотиться крепче. Наша сила в единстве. Злодей и кровопийца арестован. Рассчитайтесь за все обиды, за все преступления. Главного злодея теперь свалили, бояться больше нечего, высказывайте все, что думаете! Выносите приговор, как того требует революционная воля народа. А мы, из уезда, вас поддержим! Крепко стойте на своем, не бойтесь!
Чжан Пинь пошел к школе, где тоже собрался народ. У ворот стоял часовой. Следом за Чжан Пинем в школу вошел и Чжан Юй-минь. Все недоумевали. Что там происходит? Высказывали всевозможные предположения. Старый У то и дело шмыгал туда и обратно. Немного погодя появились Чжан Пинь с Чжан Юй-минем, а за ними плелся учитель Жэнь с узелком за спиной, бормоча что-то невнятное.
— Пройди с учителем вперед, — сказал Чжан Пинь ополченцу, — не торопись, я вас догоню. — Стараясь сохранить независимый вид, Жэнь, спотыкаясь, пошел за ополченцем.
В толпе зашептались.
— Давно уж я говорил, что он человек подозрительный, — сказал кто-то. — Все что-то вынюхивал да прятался за спинами богачей. И о чем только ему было хлопотать?
— Что? Арестовали учителя? Ведут в уезд?
— А как вы думаете, что он за человек? — с улыбкой спросил Чжан Пинь подошедших к нему крестьян.
— Видать, что весь черный — туши напился, — ответили все хором.
— Он молод, мы еще подумаем, что с ним делать. Попробуем его перевоспитать. Сейчас я беру его с собой в уезд, на курсы учителей. Прочистим ему мозги, чтобы не портил ваших детей, а потом вернем вам обратно, — закончил Чжан Пинь, собираясь уходить.
— Вот это верно! Надо хорошенько поучить его!
— Ты уходишь, товарищ Чжан? А как же нам быть теперь? — обступили Чжан Пиня крестьяне.
— Я вернусь через два дня, — на прощание пообещал Чжан Пинь. — У меня ведь еще и другие дела. А здесь у вас остается бригада. По всем вопросам обращайтесь к ней или к Чжан Юй-миню.
У ворот деревни он сказал провожавшему его Чжан Юй-миню:
— Ну, теперь возвращайся. Помни, что самое главное в твоей работе — считаться с мнением масс! Тогда все будет спориться. Вот видишь, что делалось сегодня с утра. Все осмелели, теперь уж нечего бояться, что народ не раскачается. Но только… — Он помедлил, они взглянули друг на друга, и Чжан Пинь, наконец, проговорил:
— Но только ни в коем случае нельзя его убивать.
— Значит, передать его вам в уезд?
Чжан Пинь призадумался. Он знал психологию крестьян. Они долго не решались на борьбу, а решившись, могли забить врага насмерть. Обращаться в суд крестьяне не любили. Они находили, что суд слишком часто смягчает приговоры, вынесенные крестьянами, и отправляет в ссылку тех, кто заслуживает расстрела. Восьмая армия казалась им слишком великодушной. Кругозор крестьян еще был слишком узок. Они требовали немедленной мести и кары. Они нередко пускали и ход кулаки и, не задумавшись, собственноручно расправлялись со злодеями. Деревенские власти в таких случаях сваливали все на крестьян: их много, где тут с ними справиться в такой горячке? Разве найдешь виновных? Чжан Пинь по опыту знал, что и деревенские активисты, как и все крестьяне, сначала долго колеблются, но если уж начнут расправляться с помещиками, удержу им нет.
— Передавать его нам в уезд, пожалуй, тоже не стоит, — решил, наконец, Чжан Пинь. — Там столько помещиков, которых нужно судить, что дело Цянь Вэнь-гуя может затянуться. Решать его судьбу нужно на месте, в деревне.
— А как? Ты же сам понимаешь: от этого решения зависит вся дальнейшая борьба в деревне.
— И ты тоже так думаешь? — спросил Чжан Пинь.
— У многих активистов на душе то же, что и у всех крестьян.
— Это неправильно. Надо раз навсегда внушить им, что возврата к старому нет и не будет. Мы не должны допускать расправы, а передать в суд весь материал о преступлениях Цянь Вэнь-гуя. Ведь в чем смысл нашей борьбы? Показать, что политическая роль помещика кончена: он должен склонить голову перед народом. Физически же истреблять его не обязательно. Убивать без суда не следует. Ты должен их уговорить.
— Постараюсь, — со вздохом согласился Чжан Юй-минь.
— А там посмотрим. Я доложу в уезде, и мы обсудим вопрос с товарищами. Если народ потребует смерти Цянь Вэнь-гуя, если он своими преступлениями ее заслужил, мы пришлем за ним. А я сам не могу решать. Слышишь, ударили в гонг? Прощай. Уничтожьте помещика, но оставьте его пока в живых.
Чжан Юй-минь повернул обратно, прислушиваясь к ударам гонга. Старый У шел по главной улице, за ним следовала толпа. Гонг гудел как-то особенно громко, а старик подпевал хриплым голосом:
— Спеши в собрание, народ! Живым схватили бога зла! Веселье, — что на Новый год! Злодею будет приговор, а мы воспрянем к жизни.