— А куда ты бегал за хвостом своей жены? — продолжали подшучивать они — К тестю ходил? И не побоялся, что тебя осмеют?
Чжан Чжэн-дянь забеспокоился, сердце кольнуло предчувствие беды.
— Собрания не отменили? Что говорит о вчерашней драке Чжан Пинь? Не меня же он считает зачинщиком? Ведь известно, что Лю Мань нарочно ищет скандала.
— Чжан Пинь ничего не сказал. Он все время беседовал с Вэнь Цаем и бригадой о семье помещика Ли Гун-дэ из соседней деревни. У него конфисковали свыше трех тысяч платьев — все длинные шелковые халаты, расшитые цветами, да туфли на высоких каблуках. Для народа ничего не подходит, — ответил на его вопрос Чжао Цюань-гун и тут же продолжал, словно только это его и интересовало:
— А как вела себя вторая жена помещика! Не проронила ни слезинки! С высоко поднятой головой она вышла из своего богато убранного дома и поселилась рядом с кухней, в комнатке повара.
— Я всегда говорил, — снова начал Чжан Чжэн-дянь, — что у нас нет таких крупных помещиков, с которыми стоило бы бороться. Помещик Ли, настоящий богач, так тот сбежал. Не доглядели. Как вы думаете, будут обсуждать мою драку с Лю Манем на сегодняшнем собрании?
— А ты чего боишься? — ответил вопросом на вопрос Ли Чан.
— Боюсь? — Чжан Чжэн-дяню не понравилось это слово. — Я ничего не боюсь: я не помещик, не предатель. Что Чжан Пинь со мною сделает? Разве я вступил в партию не с его одобрения?
Увидев ополченцев у дверей дома старого Ханя, Чжан Чжэн-дянь подумал: «Меня тронуть не могут. Верно, я говорил, что Цянь Вэнь-гуй — отец фронтовика. Но ведь это правда. То же самое говорил и начальник Вэнь. А когда составлялись списки, не я решал, кто к какому классу принадлежит. Нет, мне нечего бояться!»
Те, кому не хватило места в комнате, расположились в большом темном дворе. Собралось всего человек двадцать, но было очень оживленно.
Бо́льшая часть местных коммунистов вступила в партию еще до освобождения. Братья на жизнь и на смерть, они чувствовали себя друг с другом свободно. Настроение было самое дружеское. Присутствие Чжан Пиня всех оживило, обрадовало. И только у одного Чжан Чжэн-дяня на душе было скверно. Ни на кого не глядя, он протиснулся в комнату и нашел себе место в углу. Чжао Дэ-лу, сидевший рядом, не поздоровался с ним.
Чжан Юй-минь сделал перекличку и открыл собрание. Он первым взял слово, сразу заговорил о своих ошибках. Он сказал, что на прежних собраниях напрасно не называл Цянь Вэнь-гуя, как злодея, с которого следовало начать борьбу: он сомневался в своих товарищах, опасался, что Крестьянский союз не справится с врагом. Крестьяне неоднократно обращались к нему, но он не сообщал их мнения товарищу Вэнь Цаю, не доверяя даже ему. Он признал, что предал интересы народа.
— Уже больше двух лет, как я вступил в партию, но глаз у меня все еще недостаточно зорок. Я признаю свою вину и готов принять от народа любое наказание. Разве сам я не из народа? Прожил я двадцать восемь лет, свыше десяти лет проработал в батраках. А на чем я вырос? Больше на отрубях, чем на зерне. Днем и ночью работал на людей, точно вол, а цена мне была меньше, чем волу. Сам я бедняк, сын народа, а не подумал о народе, обманывал всех, да я просто не человек после этого! Но народ хорошо знает, преследовал ли я личные, корыстные цели. Если не видишь у себя на затылке шишки, смешно думать, что и другие ее не замечают. Сегодня мы выскажемся по совести, отчитаемся друг перед другом. Когда я говорю «мы», я думаю про всех нас, кто более двух лет делил опасности и испытания, кто не забыл о корне, нас вскормившем. Подумаем, нет ли среди нас таких, кто мечтает о возврате к старому, преследует личные интересы, кто боится навлечь на себя гнев врага, у кого на ногах путы? Если есть такие, значит, забыли мы о народе, о корне, нас вскормившем. Я говорю от чистого сердца. Если вам кажется, что в моих словах есть хоть капля лжи, исключайте меня из своих рядов. Еще я предлагаю: пусть каждый из нас выложит все, что у него на душе.
Настроение становилось все напряженнее. Всем было тяжело, даже больно слушать Чжан Юй-миня. Его слова явились такой неожиданностью, что люди не успели собраться с мыслями. Все застыли от удивления. С каждой минутой молчание становилось все тягостнее.
Тут вскочил Чжан Чжэн-го и громко крикнул: — Молчите? Сказать нечего? Небось у каждого что-нибудь найдется. Каждый день мы призываем крестьян к освобождению, а сами сидим сложа руки в кооперативе, распиваем чай, прохлаждаемся на улице! А когда собираемся вместе, говорим о том, о сем, а ведь каждый про себя знает, кто у нас на деревне первый злодей, кто режет без ножа. А молчим! Всем мешает, что родственники этого злодея — брат да зять — активисты. Одни просто боятся обидеть его, другие надеются извлечь из него какую-то пользу. Вот, к примеру, брат Чжан призвал нас, чтобы мы выступили, объяснились. А между прочим все молчат. Значит, родство связывает, не дает обидеть свояка!
Тяжело дыша, Чжан Чжэн-го отошел и присел в сторонке.
Цянь Вэнь-ху, двоюродный брат Цянь Вэнь-гуя, председатель профсоюза батраков, был человек простой, только и знавший всю жизнь, что работу. Он и не подозревал, что его родство с Цянь Вэнь-гуем мешало другим ставить вопрос о борьбе с помещиком-злодеем. Цянь Вэнь-ху не знался с богатым родственником и жил сам по себе, словно колодезная вода, которая не встречается с речной. До сих пор Цянь Вэнь-ху никогда не выступал ни за борьбу с Цянь Вэнь-гуем, ни против нее. Только сейчас он понял, что на собраниях люди молчали и из-за него, и обиделся. Не охотник выступать на собраниях, он, однако, поднялся и, заикаясь, сказал:
— Какой он мне брат? Всем известно, что наши семьи не знаются. Даже родной его старший брат, старик Цянь Вэнь-фу, у которого два му огородной земли, и тот ничего общего с ним не имеет. У Цянь Вэнь-гуя и деньги и власть, он ни с кем не делится. Дружбу он водил не с нами, а с начальником волости, с богачами, а нас, бедняков, он просто не замечал. Если бы можно фамилию переменить, он давно не назывался бы Цянем. Я не стану спорить, если вы хотите с ним бороться. Да и никто из нас, Цяней, не будет в этом препятствовать!
— Тебя не о том спрашивают, будешь ли ты спорить, а о том, согласен ли ты с ним бороться! — раздался голос.
— Согласен, согласен! Но только на общем собрании выступать не стану. Просто потому, что мне Цянь Вэнь-гуя не переспорить.
Все рассмеялись и стали приставать к нему, спрашивая, чего же он все-таки боится.
Затем выступило еще несколько человек. Кто говорил много и подробно, а кто, наоборот, едва произносил несколько слов Жэнь Тянь-хуа поднял вопрос о драке в саду; он сказал, что об этом деле необходимо потолковать; сегодня он пробегал весь день, но только десять человек согласились пойти на сбор фруктов.
Между тем Чжан Чжэн-дянь принял решение. Он так почитал своего тестя и так полагался на его предвидение, что даже самые резкие высказывания товарищей не могли ослабить его веру в Цянь Вэнь-гуя. Все сказанное здесь ни в чем его не убедило, и он думал только об одном — как бы самому выбраться из водоворота. Цянь Вэнь-гуй предупреждал его; если подует противный ветер, придется повернуть нос корабля. Самое главное — переждать трудный момент или скрыться на время, пока не настанет день возмездия. Сын Цянь И вернется из армии и отомстит за отца. Слепо веря тестю и боясь его, Чжан Чжэн-дянь решил быть с ним заодно и связал свою судьбу с судьбой тестя одной веревочкой, даже и не подозревая, как она тонка и грязна. Он долго думал, взвешивал свои слова и, наконец, выступил:
— Что мне сказать? Ведь вы все равно твердите свое: раз я женился на дочери Цянь Вэнь-гуя, значит, я с ним заодно. — Он помолчал, как бы ожидая, что его станут опровергать, но все молча слушали его.
— После того как я женился, все стали сторониться меня, словно чужого. Но разве женщина введет человека в заблуждение? Недаром поговорка гласит: «Жене правды не скажешь». Разве я не давал клятву, вступая в партию? Брат Чжан говорил правильно, но что мне делать, если вы меня подозреваете? Когда что-нибудь происходит, вы шепчетесь у меня за спиной. Я не знаю, что вы думаете, поступаю только по догадке. Что же мне делать? Вы говорите, что для передела земли нужна борьба с богачами, но ведь я не против реформы. Разве я не знаю, что мой тесть причинил много зла, что его считают «хитрее Чжугэ», что прежде он знался с японцами, с предателями, с вражеской разведкой? Но вы говорили не об этом, а о том, что нужно уничтожить крупных феодалов-помещиков. Я тоже считаю, что бороться нужно с теми, у кого много земли. И вчера я поспорил с Лю Манем. А что я сказал? Что Цянь Вэнь-гуй — отец фронтовика. Но разве я это выдумал? Разве начальник Вэнь Цай на собрании не объяснил, что у отца фронтовика не следует отнимать землю? Когда записывали, кто к какому классу принадлежит, его имени не оказалось в списке помещиков. Значит, и не должно было быть. Я глуп, что и говорить, но я не забыл о корне, меня вскормившем. Разве я пойду против общего решения? Ведь я, Чжэн-дянь, участвовал в революции еще до освобождения!