С ними у Новгородца были личные счеты: родная деревушка на Псковщине, стоявшая на рубеже с землей дружественных эстов, была выжжена рыцарями-ливонцами. Семьи не стало. А потом и старший брат, с которым Кузьма пошел в порубежные стражники, лег на поле брани. Тогда и стала смыслом жизни ратная служба для молодого псковича, защита русской земли от крестоносцев и прочих ее врагов.
Приметным супротивником на многие годы явился для орденских братьев московский сотник, разивший врага, идя только в первых рядах. Оттого и признал его в полоцком купце ливонский рыцарь в монашеском одеянии.
Через воеводу Щеню Иван Васильевич приметил бесстрашного и смышленого сотника в большом московском войске. Скуп был великий князь — род вел от Калиты. Но Кузьму Новгородца порой одаривал не только похвальным словом. Ценил за верность. Награждал за заслуги.
Сотник не раз и не два ходил лазутчиком в Литву то через Смоленск, то через Чернигов. Умел преображаться и в расчетливого, небогатого купца, и в идущего на богомолье странника, и в ищущего достойного хозяина разорившегося вконец городского шляхтича.
Известия в Москву Кузьма Новгородец с товарищами приносил с каждым разом все тревожнее. С великой княгиней Еленой Ивановной русским купцам с «красным товаром» видеться с глазу на глаз уже не разрешалось. Ближние к двору католические священники Вильно, ставшие в своем большинстве через несколько лет членами нового ордена иезуитов, неусыпно следили за ней. Все меньше оставалось в ее окружении русских людей, православных. И все больше велось в великокняжеском замке разговоров о новой войне о Московией.
Католическая церковь, Ливонский орден старались не зря. Уже на следующий год после замужества любимой дочери великий князь Иван III Васильевич стал упрекать в письмах своего зятя, Александра Казимировича, в нарушении данного им обещания — «не нудить» великую княгиню к «римскому закону»…
Кузьма Новгородец привез из последней разведки совсем худые вести. Магистр Ливонского ордена Вальтер Плеттенберг, комтур — комендант — Кенигсберга Людвиг Зансгейм и другие высшие чины ордена, готовя войну с Россией, стремились создать союз против Москвы с Литвой. Союз с соседом, которого крестоносцы готовы были проглотить в любой удобный момент. Свидетельств тому лазутчик воеводы Щени вызнал немало…
Возвращавшегося из Литвы разведчика «перехватили» на первой же русской порубежной заставе. На всех дорогах воеводы пограничных крепостиц, званьем и чином, как правило, выше Новгородца, знали сотника в лицо. И кто он, и зачем ходит на ту сторону. А кто не знал в лицо, знал по грамотам, что читались великокняжеским гонцом в порубежном остроге только одному человеку — его начальнику.
Умели в Великом княжестве Московском хранить тайны, молчать где надо. Иначе быть беде земле русской, а себе — погибель и позор роду твоему.
…Порубежные стражники «приняли» Кузьму на руки с загнанного коня — на литовской границе стража тоже не дремала. Пришлось тому уходить от потони. В остроге лазутчику дали час-другой выспаться. Накормили, посадили на свежего коня, дали воинов в сопровождающие. Чтоб уберечь разведчика от всякой напасти, а то и злого умысла тех, от кого он опять удачливо ушел.
До Москвы теперь оставалось только рукой подать. Можно было и подремать в седле там, где наезженная дорога шла среди ржаных полей и луговых сенокосов.
…Князь Даниил Васильевич, разбуженный под утро, принял сотника сразу, без промедлений. Велел накрыть стол для возвратившегося разведчика. Да не в людской, а у себя, наверху. Еще не отошедшие от сна слуги только молча переглянулись, бросившись в поварню и погреба выполнять приказание боярина.
Когда длинный стол накрыли под иконостасом, Щеня выслал всех прочь. Сотника не торопил с рассказом. Солнце еще тогда вставало за дальними московскими слободками. Великий же князь в неурочный час все равно никого не примет. Не война ведь и не крымский набег на засечную — оборонительную — линию начались.
Пригубив лишь кувшин холодного кваска, воевода думал о предстоящей войне, искоса посматривая за долгожданного вестника. Тот как бы читал ход мыслей главного московского военачальника. И, сидя за трапезой, впервые не торопил себя с той тяжкой для памяти минуты, когда перед уходом из корчмы закрыл собственной рукой померкшие очи товарища.
Степенно утолив голод, Кузьма Новгородец встал из-за стола, поклонился красному углу, где маленькая лампадка таинственно высвечивала лики святых с древних икон. Затем отдал земной поклон князю. И стал рассказывать: что видел, что слышал, что додумал сам. Говорил не торопясь, чтобы не упустить чего-нибудь.
Многое из того, что поведал сотник, воевода уже знал от других разведчиков. Всерьез встревожило то, что зачастили в Вильно гости из далекого Рима. Что все настойчивей стали требовать при великокняжеском дворе перехода великой княгини в католическую веру. Что все больше гонцов от магистра Ливонского ордена и комтура Кенигсберга появлялось в замке Александра Казимировича.
Выслушав Новгородца до конца, местами уточняя что-то в его рассказе, Даниил Васильевич, хоть и был рода боярского, спросил удачливого разведчика:
— А сам-то что думаешь о нонешней Литве? Чему быть в этом году? Дело к лету идет, дороги просыхают.
Кузьма вопроса как бы ждал. Ответил с поклоном:
— Быть большому походу, князь Даниил Васильевич. Православным все труднее жить и веровать в Великой Литве. Все больше людей к Москве тянутся. Упредим союз князя Александра с ливонцами — будут и земли возвращенные. С победой над литвинами и крымский хан посчитается, и орден земли псковские да новгородские год, а то и другой, не потревожит…
Боярин Щеня рода Патрикеевых малость схитрил, чуть припоздав во дворец к великому князю московскому. Из того опоздания были для него выгоды. Иван Васильевич сердиться за то сегодня не будет — знал с утра о прибывшем разведчике, о том, что засиделся тот у воеводы. Пусть другие бояре лишний раз увидят, кто в почете ныне на Москве.
Иван III хитрость полководца раскусил сразу — сам был хитрее многих. Сердиться для пользы дела не стал. Знал, что тому надо хорошо продумать, что и как сказать в боярском кругу.
Пока ожидался приезд Щени, Иван Васильевич со сдержанной улыбкой — хранить свои чувства мог как никто другой — говаривал за столом ближним боярам:
— Князя Щеню я люблю. Велик сей муж, и умен, и дороден, и верен Москве, и воинскою доблестью украшен — всем взял…
Бояре слушали молча и только головами кивали: да, великий князь, все так оно и есть. А про себя каждый из них подумывал иное — и в наших родах в больших воеводах ходили. Не одни Патрикеевы Русь обороняли да земли к Москве присоединяли. И мы за победами с дедовским оружием в походы хаживали, на приступы крепостей шли. Славу великим князьям добывали, а отцовскому роду — честь.
Прибывший князь Даниил Васильевич пересказал великому князю и боярам все, с чем прискакал в Москву сотник Кузьма Новгородец. Хвалить разведчика не стал — вести сами за себя говорили. Большая война вновь стояла на пороге Руси.
Иван III дал слово боярам. Те, не кипятясь, как часто бывало, повели государственный разговор. То, что войне с Литвой быть летом, — в том сомнений не было, А вот куда ударить с большей силой, какие крепости брать у князя Александра Казимировича, близкой родни великому князю московскому, кому быть в предстоящем походе воеводами — о том «лаялись» нещадно…
Дошла очередь высказаться и до боярина Щени. Поклонившись царю и думе (гордость в таком деле была просто никчемной), он сказал свое слово:
— Не во гнев тебе будет, великий князь, а то хочу сказать, что пора подбирать ключи к самому Смоленску, издревле городу русскому. А ключи сии — город Дорогобуж, что крепостью стоит на большой Московской дороге. Пошли, великий князь, воеводой большого полка — возьму тебе те ключи-то…
Тут уж бояре расходились, сдерживать себя на стали. Ишь, мол, Патрикеев, всю славу забрать вновь хочет, Иван III Васильевич «разделил» общее негодование ближних бояр с выгодой для государства. Как делал обычно. Но «разделил» по-своему. Воеводу Даниила Щеню решил придержать при себе.