![Отечественная война и русское общество, 1812-1912. Том I i_075.jpg](https://litlife.club/books/237143/read/images/i_075.jpg)
А. Н. Радищев. (С портрета в Саратовском музее)
В последние годы перед революцией в русском обществе повышается спрос на переводную литературу, не исключая и довольно серьезных произведений политической мысли. Однако французское влияние в России не ограничивалось одними книгами. На многих представителей молодого поколения оказали сильное воздействие иностранцы-гувернеры, с вполне сложившимся радикально-философским мировозрением. К таким лицам следует отнести воспитателя молодого гр. Строганова Ж. Ромма, будущего ярого монтаньяра. Сеже, гувернера в доме гр. Толстого, бывшего позднее секретарем женевского революционного комитета, и пруссака Брюкнера, «истого вольтерьянца» — наставника молодых князей Куракиных. От своих наставников молодые русские аристократы усваивали демократическую тенденцию, а из чтения книг они получали такие детальные сведения о Париже, что могли, подобно гр. Бутурлину, никогда в нем не бывавшему, описывать его в самых мельчайших подробностях.
События французской революции еще более способствовали распространению радикальных идей среди русского общества последних лет царствования Екатерины. В начале 1790 г. наставник вел. кн. Александра Павловича, священник Самборский, писал гр. Н. И. Салтыкову: «Вольноглаголание о власти самодержавной почти всеобщее и чувство, устремляющееся к необузданной вольности, воспламенившееся примером Франции, предвещает нашему любезнейшему отечеству наиужаснейшее кровопролитие». Опасения Самборского, как известно, не оправдались и никакого кровопролития в России в конце XVIII в. не было. Однако мы имеем целый ряд указаний, что революционная идеология довольно быстро усваивалась молодыми элементами петербургского общества. Так, гр. В. И. Кочубей писал гр. С. Р. Воронцову, что и в России, подобно другим странам, насчитывалось много сторонников новых идей. «Вы не можете себе представить, сколько зла причинила эта французская революция». Другой корреспондент гр. Воронцова, Ростопчин, сетовал на несносную петербургскую молодежь: «Вы остолбенеете, — писал он, — увидав здесь сотни молодых людей, которые достойны быть приемными сыновьями Робеспьера и Дантона». С этими отзывами представителей высшего петербургского общества интересно сопоставить слова французского посла при Петербургском дворе барона Бретейля. «Русская нация, — писал он в 1793 г., — не относится в общем с предубеждением к Франции. Она даже мирится с мыслью об ее превосходстве, которое ей импонирует, не слишком ее возмущая. Наши моды, наш внешний вид, наши смешные стороны и даже наши недостатки очень по вкусу большинству и окончательно склоняют в нашу пользу большую часть молодежи». Так, кн. Борис Голицын ввел новую моду на галстуки выше подбородка и шляпы конической формы. Это был «якобинский» покрой, и императрица его запретила. Однако новая мода продолжала привлекать к себе петербургских молодых людей, а когда их пытались призвать к благоразумию, они громко начинали кричать о свободе, приводя тем в ужас своих пожилых родственников. Эти данные, сохранившиеся в переписке Ростопчина, превосходно обнаруживают, как своеобразно и односторонне понимала петербургская великосветская молодежь освободительные начала, провозглашенные великой революцией. Она увлекалась якобинскими модами, не смущаясь теми порядками; которые царили в России в атмосфере крепостного бесправия. Для характеристики отношения петербургского общества к французским событиям 1789 г. дают довольно ценный материал мемуары гр. Сегюра. «Известие о взятии Бастилии, — по его словам, — вызвало при дворе довольно сильное волнение и общее неудовольствие. В городе впечатление было совершенно обратное, и хотя Бастилия не грозила никому из жителей Петербурга, — я не могу передать энтузиазма, вызванного среди негоциантов, купцов, мещан и нескольких молодых людей из более высокого класса падением этой государственной тюрьмы, этим первым триумфом бурной свободы. Французы, русские, датчане, немцы, англичане, голландцы, все посреди улицы поздравляли друг друга, обнимались, точно их избавили от тяжелой цепи, сковывавшей их самих». Однако «это увлечение продолжалось очень недолго. Страх скоро погасил первую вспышку», так как, по вполне основательному замечанию Сегюра, «Петербург не был ареной, на которой можно было бы безопасно обнаруживать подобные чувства». Эта сочувственная манифестация, хотя и проявленная преимущественно жившими в Петербурге иностранцами, принадлежавшими к торгово-промышленной буржуазии, могла найти отклик и среди чисто русских элементов городского населения. Даже семилетняя дочь Соймонова, известная впоследствии г-жа Свечина, осенью 1789 г. иллюминовала в Петербурге галерею в доме отца, чтобы отпраздновать взятие Бастилии и освобождение ее узников.
![Отечественная война и русское общество, 1812-1912. Том I i_076.jpg](https://litlife.club/books/237143/read/images/i_076.jpg)
Гр. А. Р. Воронцов. (Пис. Шмидт)
Некоторые русские, отличавшиеся наибольшим радикализмом, принимают даже непосредственное участие в бурных событиях французской революции. Так, два князя Голицына, с ружьями в руках, идут на приступ Бастилии. А молодой гр. П. А. Строганов, вместе с своим воспитателем Роммом, с первых же дней своего приезда в Париж, чуть не ежедневно ездил в Версаль на заседания Национального собрания. Эти посещения Ромм считал «превосходной школой публичного права» для своего воспитанника. Строганов вступил даже в число членов двух радикальных политических клубов — якобинского и «Друзей Закона». Парижские события приводили его в восторг, который ярко отразился в следующих его словах: «Самый лучший день в моей жизни будет день, когда я увижу Россию, возрожденную подобной революцией». Парижские события 1790 г. захватили и благонамеренного Карамзина, душа которого была полна энтузиазма и который носил даже трехцветную кокарду во время своего пребывания во Франции. Быстро развертывающаяся картина крушения старого порядка во Франции повышала интерес к революционным событиям в Петербургском обществе. Некоторые русские, по свидетельству французского поверенного в делах Жене, плакали от радости, узнав, что Людовик XVI в 1791 г. принял конституцию, и многие при этом сделали Жене визит для выражения горячей симпатии его возродившейся родине. Интерес к заграничным газетам и журналам был настолько повышен, что даже в кадетском корпусе директором его, гр. Ангальтом, был заведен для воспитанников особый стол с иностранными повременными изданиями. Но с назначением другого директора в 1794 г. иностранные газеты уже не выписывались, однако кадеты узнавали самые последние новости о французских делах от одного из учителей, родом швейцарца, получившего как раз в это время место в корпусе. Он познакомил своих учеников и с марсельезой, которую перевел один из кадетов С. Н. Глинка. В военной среде проявляется довольно сильный интерес к освободительному движению, и в зимний сезон 1791–92 гг. петербургские гвардейские офицеры аплодировали в театре тому месту в «Свадьбе Фигаро» Бомарше, где есть намек на глупость солдат, дозволяющих себя убивать, неизвестно за что.
![Отечественная война и русское общество, 1812-1912. Том I i_077.jpg](https://litlife.club/books/237143/read/images/i_077.jpg)
В. Н. Головина. (автопортрет)
Несмотря на таможенных чиновников и цензоров, французские книги в большом количестве проникали и распространялись в России, и книжные торговцы обеих столиц находили себе в годы революции много покупателей на все запрещенные заграничные издания. Даже при дворе не стеснялись высказывать свои симпатии французским событиям. В. П. Кочубей, по его собственному признанию, в начале революции был ее ревностным сторонником. М. А. Салтыков превозносил жирондистов, а сын французского эмигранта Эстергази певал в Эрмитаже революционные песни, например «Ca ira». Вел. кн. Константина Жене называет в 1791 г. ярым демократом. В 1790 г. 13-летний вел. кн. Александр Павлович дает обет Лагарпу «утвердить благи России на основаниях непоколебимых». Оба великие князя, по словам, Жене, нередко рассуждали о злоупотреблениях во Франции при феодальном режиме, напевали во дворце революционные песни и в присутствии испуганных или озадаченных придворных вытаскивали из кармана трехцветные кокарды. Сама Екатерина заставила старшего внука прочесть французскую конституцию, объяснила ему все ее статьи и причины революции 1789 г. Несколько лет спустя, в откровенной беседе с кн. Адамом Чарторыйским, вел. кн. Александр признавался, что «он с живым участием следил за французской революцией и что, осуждая ее ужасные крайности, он желает успехов республике и радуется им».