— Ладно, теперь я знаю, как все устроить. Мы тебе будем кое-какие вещи с ними передавать.
Я говорю:
— Ну уж нет! Глупее ты ничего придумать не мог?
Однако Том на мои слова никакого внимания не обратил и продолжал свое гнуть. Он, если чего надумал, так сделает обязательно.
И сказал Джиму, что пирог с веревочной лестницей и всякие штуковины покрупнее мы будем доставлять через Ната, негра, который его кормит, так что он, Джим, должен быть всегда начеку, ничему не удивляться и не позволять Нату их увидеть; а вещички помельче станем совать в карманы дядюшкиного сюртука и Джиму придется выкрадывать их оттуда, а еще мы будем привязывать их к тесемкам передника тети Салли или класть, если получится, в его карман, и объяснил, что это будут за вещички и для чего они нужны. И как писать своей кровью дневник на рубашке, объяснил и прочее. В общем, все до тонкостей. Джим, ясное дело, большей части услышанного не понял, однако сказал, что мы — люди белые и лучше него во всем разбираемся, значит, так тому и быть, и пообещал делать все, что велит Том.
Кукурузных трубок у Джима было навалом и табаку хватало, так что мы приятно провели время, поболтали, а после вылезли через подкоп и отправились спать, вот только ладони наши выглядели так, точно их кто-то долго жевал. Настроение у Тома было приподнятое. Он сказал, что никогда еще не проводил время так весело и интеллектурально, что хорошо было бы придумать, как растянуть это веселье до конца наших дней, а после завещать Джима нашим детям, потому что он же будет понемногу привыкать к этой игре, и она ему все больше нравится станет. А еще сказал, что тогда мы могли бы ее лет восемьдесят продолжать и это стало бы лучшим в истории результатом. И все мы прославились бы, как ее участники.
Утром мы пошли к поленнице и изрубили подсвечник на кусочки удобных размеров, Том уложил их вместе с оловянной ложкой себе в карман. От поленницы мы направились к негритянским хижинам и, пока я заговаривал Нату зубы, Том сунул один кусочек в середку кукурузной лепешки, которая лежала в Джимовой миске, а потом мы пошли с Натом — посмотреть, как сработает наша идея. Сработала она роскошно: Джим впился в лепешку зубами и чуть все их не переломал — чего уж лучше. Том и сам так потом говорил. Джим повел себя молодцом, сказал, что это просто камушек, они же, сами понимаете, вечно в хлебе попадаются, но после этого уже ни в какую еду не впивался, не потыкав ее сначала вилкой в трех-четырех местах.
Ну и вот, стоим мы там в полумраке, как вдруг из-под кровати Джима выскакивает пара собак, а за ними еще, и еще — одиннадцать штук в хибарку набилось, даже дышать стало нечем. Господи, мы ж забыли дверь пристройки закрыть! Нат как завопит: «Ведьмы!» и повалился на пол — катается среди собак, и стонет так, точно смерть его пришла. Том распахнул дверь и выкинул в нее кусок принесенного Джиму мяса, и собаки помчались за ним, а Том выскочил следом, и через пару секунд вернулся, и дверь захлопнул — это он, я так понял, пристройку закрыл. А после взялся за Ната — утешал его, успокаивал, спрашивал, не причудилось ли ему опять чего-нибудь. Нат сел на полу, проморгался и говорит:
— Марса Сид, вы, небось, скажете, что я дурак, но я, ей-ей, видел целый мильён собак, не то бесов, не то не знаю кого. Вот чтоб мне помереть на этом месте, если не видел! Святым Богом клянусь! И я их чувствовал, марса Сид, чувствовал, сэр; они так по мне и сигали. Эх, попались бы они мне в руки еще разок, только разок, я большего не прошу. А еще пуще хочу, чтобы они от меня насовсем отвязались.
Том говорит:
— Ладно, я скажу тебе, что думаю об этом. Почему они примчались сюда ровно в то время, когда этот беглый негр завтракает? Да потому, что они голодные, вот и вся причина. Тебе надо ведьмин пирог им испечь, они и успокоятся.
— Да Бог ты мой, марса Сид, как же я его испеку, пирог-то ведьмин? Я о нем и не слышал ни разу.
— Ну что же, в таком случае придется мне самому его печь.
— Испеките, миленький, а? — испеките! Я тогда землю буду целовать, по которой вы ходите, вот вам крест!
— Хорошо, испеку, для тебя не жалко — ты обходился с нами по доброму, беглого негра показывал. Но только будь осторожен. Когда мы пирог печь начнем, ты лучше к нам спиной повернись, тебе никак нельзя видеть, что мы в сковороду кладем. И когда Джим его из сковороды будет вытряхивать, ты тоже не смотри — мало ли что может случиться, заранее же не скажешь. А самое главное, не бери в руки того, что ведьмам принадлежит.
— В руки, марса Сид? Что вы такое говорите? Да я к нему и за сто тысяч билльярдов долларов даже пальцем не притронусь.
Глава XXXVII
Джим получает ведьмин пирог
Ну что же, дело сделано. Покинув хибарку, мы пошли на задний двор, к куче мусора — старые башмаки, тряпье, разбитые бутылки, пришедшие в негодность кастрюльки и сковороды и прочая рухлядь — порылись в ней и разжились старым жестяным тазом, и заделали, как могли, его дырки, чтобы можно было испечь в нем пирог, спустились с ним в подвал, доверху наполнили тазик мукой и отправились завтракать, а дорогой подобрали два кровельных гвоздя, — нужнейшая, по словам Тома, вещь для узника, которому требуется выцарапывать на стене камеры и свое имя, и повесть о своих печалях, и опустили один из них в карман висевшего на спинке стула передника тети Салли, а другой засунули за ленту на шляпе дяди Сайласа, которая на бюро лежала (потому что услышали от детей, что их папа и мама собираются навестить этим утром беглого негра), а уже в проходе, где мы обычно завтракали, Том украдкой сунул оловянную ложку в карман сюртука дяди Сайласа, и все мы стали ждать тетю Салли, которая почему-то запаздывала.
Пришла она раскрасневшейся, сердитой и вспыльчивой, еле-еле дождалась конца молитвы и принялась одной рукой кофе разливать, а другой тюкать наперстком по затылкам подворачивавшихся ей детей, говоря:
— Ну все уже перерыла, а второй твоей рубашки так и не нашла, и куда она могла подеваться, ума не приложу!
Сердце мое так и упало, пробив легкие, печенки и прочее, кусок жесткой кукурузной лепешки застрял у меня в горле, я закашлялся, и он вылетел и, пронесшись над столом, угодил в глаз одному из детей, и бедняга взвыл, точно индеец перед боем, и скрючился, как червяк на крючке, а Том побледнел аж до синевы, в общем, с четверть минуты, если не дольше, состояние наше было самое аховое, я бы свое за бесценок продал, да покупателя не нашлось, но потом мы опомнились, — просто нас эти слова врасплох взяли. А дядя Сайлас и говорит:
— Удивительнейшая история, ничего не понимаю. Я очень хорошо помню, что не надевал ее, потом что…
— Потому что на тебе другая надета была. Сам не понимаешь, что говоришь! Я знаю, что ты ее не надевал, да еще и лучше тебя знаю, дырявая твоя голова, — она вчера на бельевой веревке висела, я своими глазами видела. А теперь ее нет, вот и весь сказ, и тебе придется в красной фланелевой ходить, пока я не найду время, чтобы сшить для тебя новую. Третью рубашку за два года! Как будто мне делать больше нечего, как только рубашки тебе шить, — и что ты с ними делаешь, ума не приложу. Мог бы уже научиться беречь их, в твои-то годы.
— Ты права, Салли, права, но ведь я стараюсь, как умею. Однако с этой-то я ни в чем уж не виноват, ты же знаешь, я к рубашкам и не притрагиваюсь никогда, не считая той, что на мне надета, а с себя я, помнится, ни одной еще не терял.
— Нашел, чем хвастаться, тоже мне, заслуга, — ты бы и с себя потерял, кабы смог, нисколько в этом не сомневаюсь. И если бы у нас только рубашка пропала, так ведь нет — еще и ложка, и не только она. Было десять, стало девять. Ну ладно, рубашку мог теленок сжевать, но ложку-то он есть не стал бы. Это уж наверняка.
— А что у нас еще пропало, Салли?
— Шесть свечей — вот что. Их могли, конечно, и крысы утащить, да так оно, думаю, и было, удивительно еще, что они по всему дому не шастают, ты ведь только обещаешь их норки запечатать, да ничего не делаешь, и не будь крысы такими дурами, они бы на голове твоей ночевали, Сайлас, а ты и не заметил бы, и все-таки ложку крысы утащить ну никак не могли, это я точно знаю.