Утром мы поднялись ни свет, ни заря и пошли к негритянским домишкам, поиграть с собаками и познакомиться с тем негром, который Джима кормил — если, конечно, это был Джим. Негры только-только позавтракали и собирались в поля идти, а Джимов негр как раз накладывал в жестяную кастрюльку хлеб, мясо и прочее, и, когда все остальные ушли, принес из хозяйского дома ключ.
Хороший оказался негр, добродушный, улыбчивый, с волосами, собранными в перевязанные нитками пучочки. Это чтобы ведьм отпугивать. Он сказал, что в последнее время ведьмы его по ночам ужас как донимают, насылают ему всякие видения, а еще он слышит странные слова и звуки, в общем, до сей поры никогда они его так не изводили. Он настолько увлекся рассказом о своих несчастьях, что обо всем на свете забыл. Однако Том спросил:
— А для кого ты столько еды наложил в кастрюльку? Для собак?
У негра все лицо расплылось в улыбке — ну совершенно как лужа, в которую кирпичом запустили, — и он ответил:
— Да, марса Сид. Это все для собаки. Интересная такая собачка. Не хотите на нее поглядеть?
— Хотим.
Я нагнулся к уху Тома и шепчу:
— Ты что, прямо сейчас к нему попрешься, средь бела дня? В плане этого не было.
— Раньше не было, а теперь есть.
И, черт меня подери, потащились мы к хибаре, хоть мне это ну никак не нравилось. Вошли внутрь — ничего не видать, темнотища, хоть глаз выколи, зато Джим, а именно он там и сидел, разглядел нас сразу, да как закричит:
— Боже мой, Гек! Милость Господня! Да это же масса Том!
Ну так я и знал, вот именно этого и ожидал. И что теперь делать, понятия не имел. Однако делать мне ничего не пришлось, потому что Джимов негр изумился ужасно и говорит:
— Вот те и на! Так он знает вас, жентельмены?
Глаза наши уже свыклись с темнотой. И Том уставился на негра — удивленно и строго — и спрашивает:
— Кто нас знает?
— Да вот этот беглый негр.
— Нет, не думаю. А почему тебе это в голову взбрело?
— Как почему? Разве он сам так не сказал сей минут?
Тут Том совсем уж изумился и говорит:
— Да, что странно, то странно. Кто сказал? Когда сказал? Что сказал? — а потом спокойно так повернулся ко мне и говорит:
— Ты что-нибудь слышал, Том?
Разумеется, я только одно ему ответить и мог, ну и ответил:
— Нет, тут, вроде как, все молчали.
Том поворачивается к Джиму, вглядывается в него так, точно никогда раньше не видел, и спрашивает:
— Ты что-нибудь говорил?
— Нет, сэр, — отвечает Джим. — Ничего не говорил, сэр.
— Ни одного слова?
— Нет, сэр. Ни единого.
— А нас ты когда-нибудь видел?
— Нет, сэр, что-то не припомню.
Тогда Том снова обращается к негру, — а тот совсем уж обомлел и расстроился, — и говорит, да сурово так:
— Что это с тобой, а? С чего ты решил, будто кто-то тут рот раскрывал?
— Ох, сэр, это все растреклятые ведьмы, сэр, лучше б я помер сразу. Вот всегда они так, сживут они меня со свету, ей-богу. Вы только не говорите никому, а то марса Сайлас меня ругать будет, он же твердит, что никаких ведьм и вовсе нет. Был бы он сейчас здесь, так по-другому запел бы! Небось, на этот раз признал бы — есть они, ведьмы-то, есть! И ведь всегда оно так — упрется человек и с места его не сдвинешь. Знать ничего не желает и узнать не интересуется, а начнешь ему чего рассказывать, он тебя и слушать не хочет.
Том пообещал никому ничего не говорить, дал ему десять центов и сказал, чтобы он купил побольше ниток, волосы перевязывать, а потом окинул Джима взглядом и говорит:
— Интересно, не думает ли дядя Сайлас повесить этого негра? Если бы я изловил негритоса, которому хватило бесстыдства удрать от хозяина, то непременно повесил бы, и возвращать никуда не стал.
Тут Джимов негр вышел наружу, чтобы получше разглядеть монетку, да куснуть ее, проверить — настоящая ли, — и Том прошептал Джиму:
— Не подавай виду, что знаешь нас. А если услышишь ночью, как кто-то землю роет, так это мы — мы тебя освободить собираемся.
Джим только и успел, что схватить Тома за руку и сжать ее, и тут вернулся негр, и мы сказали ему, что как-нибудь еще сюда с ним заглянем, если он не возражает, а он ответил, что нисколько не возражает, особенно если темно будет, потому как ведьмы к нему все больше в темноте прицепляются, так лучше кого-нибудь рядом иметь.
Глава XXXV
Мы строим зловещие планы
До завтрака оставалось еще больше часа, поэтому мы пошли в лес — Том сказал, что без света рыть подкоп невозможно, а фонарь горит слишком ярко и может нас выдать, поэтому нам требуются гнилушки, которые светятся в темноте. Мы набрали по охапке каждый, спрятали гнилушки в зарослях бурьяна, присели отдохнуть, и тут Том говорит, да расстроено так:
— Черт его подери, все у нас как-то просто получается, неизящно. Из-за этого по-настоящему сложный план и составить-то трудно. Стражника, которого нам пришлось бы чем-нибудь одурманивать, нет, — а ведь должен же быть стражник. Даже собаки, которой мы могли бы подсыпать в еду сонный порошок, и той нет. Да и прикован Джим всего-навсего за одну ногу — десятифутовой цепью, надетой на ножку кровати — всех и дел-то: приподними кровать, цепь сама соскользнет. А дядя Сайлас верит кому ни попадя — отдает ключ безмозглому негру и не приставляет к нему никого, кто следил бы за ним. Джим давно уж мог через окошко удрать, просто податься ему с десятифутовой цепью на ноге некуда. Нет, Гек, такой дурацкой организации дела я еще не встречал. Все трудности самому выдумывать приходится. Ну да ничего не поделаешь. Будем работать с тем материалом, какой у нас есть и постараемся выжать из него все, что можно. Так или иначе, одно остается верным: мы покроем себя куда большей славой, если вызволим Джима из заточения, преодолев множество препятствий и подвергнув себя куче опасностей, при том, что ни того, ни другого от людей, которые просто обязаны нам препоны чинить, мы так и не дождались и вынуждены были сооружать эти препоны своими руками. Возьми хоть тот же фонарь. Ведь если здраво-то рассудить, нам же просто-напросто пришлось прикинуться, что фонарь — штука рискованная. Да если бы нам такое на ум взбрело, мы могли бы из дома к хибаре с факелами шествовать и все равно никто бы на нас внимания не обратил. Да, вот еще что, надо бы нам поискать что-нибудь такое, из чего пилу можно сделать.
— А на что нам пила?
— На что? А чем, по-твоему, мы будем перепиливать ножку Джимовой кровати, чтобы цепь с нее снять?
— Да ты же сам сказал, что кровать только приподними, цепь и соскользнет.
— Вот весь ты в этом, Гек Финн. Придумаешь младенчески простой способ сделать что-нибудь — и доволен. Ты вообще какие-нибудь книжки читал? Про барона Тренка, Казанову, Бенвенуто Чиллини, Анри IV, про других героев? Да никто и не слышал никогда, чтобы узника освобождали на такой стародевичий манер. Нет, большинство авторитетов требует, чтобы ты перепилил ножку кровати, и проглотил опилки, потому что они никому на глаза попасться не должны, а место распила замазал грязью и салом, чтобы и самый остроглазый сношаль[42] даже следа его не заметил и считал, что ножка целехонька. Вот тогда, в ночь побега, ты как двинешь по ней ногой, она и развалится, а ты с нее цепь сорвешь. После этого тебе только и останется, что сбросить с крепостной стены веревочную лестницу, спуститься по ней, сломать во рву ногу, — потому что лестница, сам понимаешь, всегда оказывается футов на девятнадцать короче, чем нужно, — а там тебя уже кони ждут и верные воссалы, и они вытаскивают тебя из воды, перебрасывают через седло, и ты скачешь в родимый Лангедук, или Наварру, или куда тебе требуется. Вот это настоящий класс, Гек! Жалко, никто нашу хибарку рвом не окружил. Ну, если будет время, мы его прямо в ночь побега сами и выроем.
Я спрашиваю:
42
Том имеет в виду сенешаля, судебного чиновника средневековой Франции.