Счастливы те, кто могут заметить свое счастье и воспользоваться им себе во благо. Мы это сделать не сумели. Рода стали отпочковываться от племени, от них в свою очередь отделялись свежие ветви во главе с сыновьями вождей, боявшихся так и не дождаться своей очереди стать первыми среди равных – мы передаем власть от брата к брату, а не от отца к сыну – и страшная война разверзлась между когда-то единым народом, разоряя и обескровливая нас несколько десятилетий подряд. Многие князья, в том числе и я, пытались остановить ее, встав во главе племени, однако, все так запуталось, что, наверное, только постороннему правителю под силу прекратить распри и пойти дальше – ведь и в соседних племенах нет прежнего единения, а новый чужеродный враг рано или поздно вторгнется в обжитые нами земли.
Я видел тебя в бою, – теперь русич обращался непосредственно к Рюрику,
– наблюдал за тобой и во время борьбы с огнем. Ты мог бы попытаться объединить многострадальный народ, а мой брат Олег и сын Вадим помогли бы тебе, – теперь он не растягивал слова, а произносил их шепотом, – ты же в свою очередь удержал бы их от вражды. И стройте…стройте города…
Единственный глаз раненого вдруг мигнул и закрылся, голова откинулась назад и уперлась в спинку скамьи, словно все, что хотел сказать, он сказал, и ничто больше не задерживало его среди живых.
Вадим подошел к отцу, одной рукой придержал его голову, а другой резко выдернул обломок стрелы из растерзанной глазницы. Ни капли крови не вытекло из рваной раны, только рука мертвеца лежавшая на столе сжалась в кулак, и дрогнуло веко уцелевшего глаза.
– Мы хотели сразу же удалить стрелу, но брат убедил нас, что весь его разум сосредоточился в ее наконечнике, – хрипло произнес Олег и, закрыв лицо руками, выбежал из зала.
Молча, мы последовали за ним.
Жутко начинался наш первый день в стране русов, в стране, которая должна была стать для нас второй родиной.
6.
Олег так стремительно покинул нас, что мы не смогли его догнать – все-таки не пристало нам, сломя голову, нестись прочь из дома, где нас приняли с надеждой и благославлением. Я чувствовал, что Рюрику надо было осмыслить услышанное, укрепиться в своем решении, а то, что оно принято – я не сомневался: отступать он не привык, да и выбора у него, по существу не было.
Все по-прежнему молчали и, не сговариваясь, брели к покинутому вчера перед боем драккару мимо обгорелых построек, мимо плотников уже окорявших принесенные из леса сырые бревна, мимо перепачканных сажей детишек, самые смелые из которых подбегали к нам вплотную и некоторое время следовали за нами, восхищенно размахивая ручонками.
Драккар никем не охранялся, но вся добыча, захваченная у франков, несомненно, оставалась нетронутой. Теперь она могла пригодиться, и ее следовало разделить на две равные части – одна Рюрику, другая, в свою очередь, разделенная на пятерых – остальным. Таков был обычай нашего рода, но теперь, на новой земле, с новым народом, поклонявшимся иным богам и имевшим неизвестные нам традиции и законы – как мы должны были поступить с этими, варяжской кровью омытыми трофеями?
Рюрик впервые за сегодняшний день выразительно взглянул на меня – я изучающе скользнул по лицу Дира, вдруг вспомнив его первую откровенную реакцию на решение откликнуться на призыв русов – и предощущение разверстывающейся трещины в отношениях между нами заставило меня чуть сдвинуть брови к переносице, а образовавшаяся складка между густыми бровями насторожила конунга и многое поведала Рюрику. Позднее я старался избавиться от привычки хмуриться во время неприятия будущих назревающих действий, и лишь Рюрик безошибочно предугадывал по моей переносице возможную развязку неминуемых событий, пытаясь их отсрочить или, наоборот, по-возможности, приблизить. Но и ему с каждым разом становилось все труднее читать книгу будущего по моему скупому на выражение чувств лицу.
Так и не дотронувшись до трофеев, мы вернулись в поселок, где у ворот нас встретил Олег, сообщивший, что еще один человек с нетерпением ждет встречи с нами. Им оказался старый варяг, раненый стрелой Дира и взятый в плен вместе с пытавшимся его спасти русичем. Он лежал на лавке в отведенном нам жилище, и, несмотря на ранение и плен, совсем не выглядел обреченным и расстроенным.
– Давно не встречал настоящих воинов, тем более воинов с моей родины, – начал старик, и мы поняли, что его язык слегка заплетается от выпитого меда, – я думаю, вам интересно узнать кое-что о славянах, среди которых я провел столько лет, сколько старшему из вас.
– Мы бы хотели услышать историю и твоей жизни, – выразил Рюрик наш общий интерес.
– О, она пока не написана до конца, но так и быть – слушайте. Я вырос там же, где и вы, и совершил не меньше походов, чем любой из вас. Мой отец вел за собой по пять, шесть ладей и одной из них обязательно предводительствовал я, младший сын главы уважаемого и могущественного клана. «Мергус, – говорил отец, – ты последний из братьев, но, чтобы стать первым, совсем не обязательно пользоваться ядами и проклятьями, достаточно быть храбрейшим в бою и последним в очереди к Одину при раздаче зависти, алчности и уныния». Я старался выполнять наказ отца и вскоре заметил, что моих братьев уважают и побаиваются, а меня уважают и любят. Очевидно, существенную разницу в отношении к нам заметили многие, и однажды старший из братьев в то время, когда мы, возвращаясь из похода, ночью плыли мимо чужих берегов, вызвал меня на свою ладью, подло ударил ножом в спину и столкнул за борт.
– Неужели никто не пытался спасти тебя? – не удержавшись, вскричал Трувор, самый нетерпеливый и впечатлительный из нас.
Мергус потянулся к удобной резной ручке ковша, наполовину наполненного густым сладким вином, изрядно отхлебнул и невозмутимо продолжал дальше.
– Меня спасли рыбаки из Ильменского племени, по счастливой случайности вышедшие рыбачить далеко в море и решившие заночевать в лодке, не возвращаясь на берег. Потом они рассказали, что этой же ночью к берегу прибило два трупа варягов – по описанию рыбаков, я распознал в них воинов, сопровождавших меня на головную ладью и ставших невольными свидетелями братоубийства. Так или иначе, я выжил и несколько лет провел у ильменских словен, научившись плавать, как рыба и, задерживая дыхание, проводить под водой больше времени, чем любой из смертных. Рыбаки сосватали мне двух женщин, у меня родились дети, не знавшие, что такое голод – в доме никогда не переводились пища и достаток – жены мои были довольны мною, а я ими.
– И ты не пытался вернуться на родину и отомстить?
– Такая мысль не покидала меня никогда, но наши лодки были слишком ненадежны для дальнего плавания, да и найти дорогу по морю я, наверное, не смог бы – звезды не моя стихия. Прошло четыре года, прежде чем большая ладья полян причалила к ильменским берегам и я, несмотря на причитания жен и слезы детей, уговорил русичей взять меня с собой в Киев, где по рассказам можно было встретить разных людей, в том числе и варягов.
Меркус закашлялся и глазами стал искать ковш с вином, чуть ранее предусмотрительно отодвинутый Рюриком на край стола. Увидев, что теперь ему до него не дотянуться, он не стал ни о чем просить, а продолжал дальше.
– Дорога была длинной и опасной. Иногда ладью приходилось тащить волоком, подсовывая под нее кругляки – толстые без единого сучочка бревна, обкатанные за многомесячный путь до совершенства, ближе к степям – ладью ставили на колеса, укрепляли парус, и даже легкий ветерок облегчал наши усилия. Народ, встречавшийся нам на пути, говорил на одном и том же языке, имел схожие обычаи, молился одинаковым богам, первый из которых – Перун или Сварольд и везде принимал нас с радушием и неподдельной щедростью. «Незваный гость – хуже вора», – часто повторяли хозяева и, если в доме нечем было обогреть и накормить гостя – отправлялись воровать хлеб и вино у сородичей, нисколько не боясь наказания. Но повсюду, где бы мы ни останавливались на ночлег или для торговли, видел я следы опустошения, нанесенные междоусобной войной, и горечь в глазах людей от невосполнимых потерь.