«Человек живет для того, что бы оставить плоды труда детям своим. Я с детства был незаменимым помощником отца, выполняя самые сложные и неблагодарные поручения, наши усилия сливались в единый поток, и без меня он не был бы столь полноводным и сокрушающим. Отец старел, и все чаще сверлила мысль – как можно доверить общее дело Олегу, сопливому мальчишке, родившемуся после того, когда я уже несколько раз был ранен, отстаивая нашу независимость. Позже я мог легко столкнуть отрока под копыта коня во время верховой охоты, но вместо этого однажды спас его от свирепого кабана, приняв удар зверя на свое копье».
– Помнишь? – Вадим повернулся в сторону Олега
– Помню. – Согласился Олег.
Вадим продолжал:
«Мой отец был проницателен, и от него не укрылись мои терзания, да и примеров непримиримой вражды дядей и племянников за верховенство у славян было предостаточно. Он стал вынашивать план приглашения чужеродного правителя, надеясь и меня успокоить и Олега убедить в благоразумности своей идеи. Последнее ему удалось, я же не мог представить, как совершенно чужой человек будет владеть нашими землям и народом, как он будет пожинать с таким трудом посеянное и без малейших усилий с его стороны выращенное нами. «Ладно, посмотрим, что получится дальше», – успокаивал я себя, внешне не переча отцовской воле.
И вот, отец умер, появился подходящий конунг, ставший славянским князем, и жизнь моя превратилась в сплошную боль и неприязнь всех его решений. Первое время я терпел, ничего не предпринимая, но каждый новый день превращался в пытку, и каждая последующая была на порядок изощреннее предыдущей. Когда Рюрик поручил мне остаться в старой Ладоге, что бы в случае опасности немедленно предупредить его, а при необходимости и прикрыть своей грудью, я начал действовать. Судьба столкнула меня с Шатуном, диким охотником-одиночкой, которого не составило труда убедить, что варяги пришли к нам с целью захватить и увезти за море молодых и красивых женщин. У Шатуна была приемная дочь, которую он любил больше свободы, и ради ее безопасности был готов пойти на все. Шехонец согласился выследить Рюрика и ранить его. Да, не удивляйтесь, я не хотел убивать конунга, я решил извести его родных и близких, друзей представить предателями, сомневающихся врагами, и довести отчаявшегося правителя до помешательства или, хотя бы, до добровольного отказа от неподъемного бремени власти. Нужно было раз и навсегда искоренить саму идею приглашения чужака на княжеский стол, заклеймить память об этом случае гневом людских проклятий и скорбью бесславных потерь».
Вадим обращался ко всем сразу, но стоял напротив Рюрика, и, хотя был на голову ниже его, не поднимал взгляда вровень с лицом князя, и тому приходилось слегка наклонять голову, чтобы внимательно следить за выражением усталых глаз пленника. Никто не перебивал Вадима, никто не задавал ему вопросов, и он спокойно, словно пересказывая историю не своей жизни, продолжал.
«При объезде весянских земель, перед остановкой у замка Весела, я подлил Рюрику и себе несколько капель настойки из сушеных мухоморов – себе побольше, чтобы свалиться на несколько дней и отвести от себя возможные подозрения, Рюрику поменьше, для того, чтобы он обессилел и не смог принять участие в отражении нападения одураченных шехонцев, которых должен был возглавить Шатун. Я все рассчитал правильно, но вмешался случай – приемная дочь Шатуна не позволила добить Свенельда, а Шатун не решился пойти наперекор ее желанию. Зато он безотказно и своевременно перехватывал всех гонцов Рюрика к Веселу, выставляя последнего если не виновником гибели княжеской дружины, то хотя бы прямым пособником случившегося.
Затем наступила очередь Трувора, и здесь мне не пришлось прикладывать много усилий: молодой правитель Изборска таял на глазах от последствий тяжелого ранения, полученного при похищении русичей варягами Витольда. Мне оставалось лишь убедить его умереть в присутствии старшего брата, успев зародить в сердце Рюрика сомнения в преданности Олега и Синеуса. Я использовал некоего Лешака, сообщив ему малую часть из тайных замыслов, скрыв, конечно, подлинные имена и факты. Лешак выполнил свое предназначение, но стал допытываться до истинных мотивов заговора и, проявив редкие для пьющего человека способности, узнал больше, чем ему следовало. Пришлось умертвить чересчур ретивого сторонника Трувора, обставив его смерть так, как она представлялось самому Лешаку в то время, когда во сне его душа отлетала от тела.
Естественную смерть Трувора я решил обратить в способ дальнейшего воздействия на погружающуюся во мрак душу Рюрика и очернение в его замутившемся рассудке Олега, одного из ярых приверженцев приглашения иноземного правителя. Нужно было сильнейшее потрясение и прямые доказательства виновности Олега в злодейском преступлении. И здесь смерть Синеуса якобы от руки Олега в присутствии Рюрика выглядела бы превосходным подарком для осуществления моей цели. Но такой подарок никто бы мне не преподнес добровольно, слишком кощунственно было бы убийство старшего брата, когда еще не осел поминальный холм над телом младшего».
Вадим переступил с ноги на ногу и продолжал в том же духе, казалось, что он беспристрастно, следуя заведенному когда-то порядку, отсчитывается о минувших событиях, всем наскучивших и никого не затрагивающих. Но, по-прежнему, слушали его стоя, и не перебивая, несмотря на усталость и затекшие ноги – один Олег продолжал сидеть на голой земле, и лицо его впервые не выражало ничего – ни возмущения, ни горечи, ни сострадания.
«Как не повезло с Лешаком, – рассказывал Вадим – повезло с Ермилой-гусляром. Занятная история, между прочим. Жили два брата, похожие друг на друга, как две капли воды, один старше другого на крик новорожденного. Вместе росли, вместе взрослели и оба сочиняли песни под перебор старых гуслей, доставшихся от рано умершего отца. Только вот незадача: у старшего – Еремея выходили они на загляденье соседям и всем приезжим, а у младшего – Ермилы получались топорными и бездушными, и слушали их лишь из уважения к старшему брату. Шли годы. Черная зависть одолела Ермилу. Долгими ночами скрытно выкопал он в лесу глубокую яму, тщательно замаскировал ее и однажды столкнул в нее Еремея. Сам же прибежал с реки, вопя о том, что тело брата утащила на дно зеленоокая русалка. Не знаю, поверили ему или нет, но тело утопленника так и не всплыло, а искать его особо было и некому. Погоревали селяне о бесподобном песеннике какое-то время, и стали потихоньку забывать его, тем более, что вскоре и песни Ермилы зазвучали проникновенно и ладно. «За двоих поет», – решили сородичи и успокоились. Не поверил я в смерть Еремея и чудесное преображение песен младшего брата и выведал правду, выследив Ермилу. Каждую ночь приходил он к яме с караваем хлеба, кружкой воды и отцовскими гуслями, и каждую ночь напевал ему Еремей сочиненные за день песни, отрабатывая свою скудную пищу. Впрочем, не за воду и кусок хлеба старался старший брат – не петь он не мог, а кто кроме Ермилы мог его услышать и восхититься новыми творениями. И страшнее крысиного существования в вонючей норе, страшнее смерти была для Еремея потеря возможности спеть свою песню под перебор старинных гуслей, спускаемых на гнилой веревке бездарным братом. Мне думается, он не испытывал к Ермиле ненависти, а был благодарен ему за возможность творить и быть услышанным. А Ермила, как само собой разумеющееся, выдавал неповторимые песни брата за свои собственные.
Когда я разгадал страшную тайну – приобрел человека, согласного на любое преступление. Надо было всего-навсего привлечь внимание Рюрика к гусляру и сделать так, чтобы Ермила оказался в одной компании с Рюриком, Олегом и Синеусом. Чем же воспользоваться как не песней о прошлом и намеками на скорое будущее пришельцев- варягов. А вот с песней-то и вышла каверзная заминка. Не знаю, что наболтал Ермила своему брату, но тот отказался сочинить требующиеся нам слова, а котомка с хлебом и пищей спускаемая в яму поднималась наверх нетронутой. «Музыка не служит злодейству – отвечал на все уговоры упертый Еремей, и умирал от голода и жажды».