Казалось, что на «лайнере» не было нижней обшивки, и если мы сразу не пустили пузыри, так только благодаря механику, творившему чудеса с дизелями. В механиках ходил нелюдимый мужчина лет сорока, глухой как монастырский погреб: слышать ему не требовалось — в машинном отделении голос гас из-за скрежета металла.
На мостике делать было нечего, тем более на палубе, поэтому я вернулся в каюту, достал из портфеля-чемодана тетради Ке, занялся ими: я перечитал до конца, теперь времени было предостаточно, никто не мешал.
Тетрадь
«Дочка Фу оказалась «дырявой туфлей». Мне-то наплевать, я не собирался жениться на ней, кусок красного шелка я бы подарил Дин. С Дин я разговаривал по телефону, На праздник весны она собралась ехать в Кантон, один раз в год им позволяют побывать дома, встретиться с родителями и родными. Дин помогает им — шлет денежные переводы и посылки, не то что я — ни разу так и не помог матери...
Праздник весны древний как сам Китай. Я помню, как праздновали его в Шанхае. Для нас, мальчишек, он был радостным событием, вторым рождеством (его отмечал отец) или Новым годом (его отмечала матушка). Вместо елки она ставила в фарфоровую старинную вазу вереск с гор, его продавали китайцы, Дедом-Морозом служила кукла с наклеенной ватной бородой.
Праздник весны отмечался целую неделю. Даже самые бедные- китайцы в эти дня позволяли себе роскошь есть рис. Деньги на праздник они копили целый год. Обязательно раздавались долги. В ночь новолуния на улицах слышался беспрерывный грохот — рвались петарды, хлопушки — отгоняли злых духов. Я особенно любил маленькие черненькие хлопушки величиной со спичку. Взрывались они с превеликим шумом. На улицах гремели барабаны, шел карнавал. «Драконы» летели за «солнцем», хотели его проглотить. Шли ряженые. Родственники и знакомые наносили друг другу визиты.
Теперь в континентальном Китае этот праздник официально не отмечается, но ханьцы (китайцы) все же празднуют его: в Гонконге широко, как в старину, дома немного скромнее. Да пребудет с вами благополучие!
В эти дни китайцам дается отпуск: все равно работать не будут.
У моста Лу-Ву, КПП на китайско-английской границе, стояли толпы «ама» — мужской прислуги, девушек — работниц ткацких фабрик «Сауттекстайл мэнюфэкчуринг» и заведений наподобие «чайных домиков». Купцы и буржуа не смешивались с толпой. Их пропускали первыми, для них подгонялись специальные автобусы, испещренные лозунгами в духе «Взять революцию в свои руки!». Промышленники, проклятые буржуи, проезжали через КПП беспрепятственно: их обхаживают маоисты, они источник поступления иностранной валюты. По обе стороны границы стояли китайцы в различных военных формах, с каменными лицами, друг против друга.
Потрошили бедных. Они платили таможенные пошлины. Чтобы пронести через границу лишний подарок родным, люди надевали на себя по нескольку шерстяных кофт и свитеров, отчего казались упитанными сверх нормы и медлительными в движениях. Сколько Дин пронесла на себе плащей или блузок? Возможно, она обмоталась шерстяной тканью, как куколка шелкопряда. Голь на выдумки хитра. На каждой руке у нее было по нескольку швейцарских часов — самых дешевых в мире, потому что купила она их на капиталистической помойке — в Гонконге. Еще она несла с собой тетради Пройдохи, он приказал взять их у Томаса, сторожа фирменного магазина «Батя». Если бы маоисты обнаружили записи вьетнамца, Дин сгинула бы в застенках Гунаньцзюя[38]. Пройдоха все же был мерзавцем, заставив девушку так рисковать. К счастью, она не знала, что везла с собой в сумке. Вернуться в Гонконг она должна была через Макао, что вполне естественно — между двумя колониями существовало регулярное сообщение, и многие пользовались этим путем.
Пройдоха жил у брата рикши господина Фу, катавшего «нумизмата» на куе-куе — ручной двухколесной коляске — подарок Востоку английского изобретателя. Пройдоха оправдывал свое прозвище — он прилип к Цюю, доброму человеку. И так как приехал к его брату в праздник весны, Цюй-третий — младший брат — кормил и поил гостя с подружкой, дочкой господина Фу Дженни. Возможно, Цюй был даже доволен, ибо гости в праздник весны желанны в китайских семьях, по поверью, они приносят счастье.
Последняя тетрадь Пройдохи
«Цюй-третий ушел к собакам: он нянька у двух тибетских, лохматых терьеров Блэка и Вая. Придумал же хозяин клички псам. С такими деньгами, как у хозяина терьеров, можно позволить любую блажь — каучуковые плантации дают живицу, и она течет ручейком золота. Цюй-третий так и не скопил денег на подарки родителям невесты, на свадьбу, не выполнил главной обязанности перед предками — он бездетный, холостой. Неужели и я останусь «голой веткой»?
Дженни! Настоящее ее имя Сяо-фуэй, Крошечка. Она пьет спиртное, как буйвол мутную воду на водопое. Куда в нее столько влезает! Напьется и давай куролесить. Цюй-третий не удивляется: он знает, что Сяо — Дженни — дочка хозяина его старшего брата Цюя-первого, вот и молчит, терпит нас. Ему ли, няньке двух псов, удивляться. Он расчесывает им шерсть, водит гулять, готовит специальные блюда по поварской книге для собак. Сегодня Цюй-третий повез их на машине в парикмахерскую делать прически.
...Дженни полезла ко мне с поцелуями. От нее несло, как из гнилого болота запахом тины. И что за идиотская привычка целоваться! Кричит, что я не умею целоваться, а мне просто противно. Зато потом она нежная, как все китаянки.
Денег мало, а у Сяо — Дженни совсем нет. Она не знает им цену. Ей дай миллион, она в три дня размотает. Быстрей бы избавиться от нее! Но пока рано. Она обещала свести меня со стоящим человеком. Я ему пристрою дневник.
Мои записи! Вы должны рассказать правду людям. Я ничтожный человек, Сяо-Ке (маленький Ке), но ведь должен же и я совершить в жизни что-нибудь значительное, поджечь танк врагов. Я, как и мой брат, вовремя не дезертировал из армии врагов в джунгли к друзьям.
Как избавиться от Дженни?
Быстрей бы приезжала Дин, привозила бы дневник! Я получу за него много, нам хватит, чтобы уехать с Дин к матери в Сайгон. Брат умер, мама живет одна. Она будет рада.
Завтра я встречусь с каким-то журналистом. Решится судьба. Я опасаюсь Дженни. Попробую описать происшедшее. Наверное, это последняя запись в последней тетрадке. Прощай, дневник! Много-много дней ты был для меня единственным верным другом, только тебе я открывал мысли, я привык к тебе, как Цюй-третий к Блэку и Ваю.
Дженни уже надоело прятаться. Ее сумасбродство выдохлось, и если она еще не ушла к отцу, так только потому, что боится наказания. Я пугаю ее как могу, растравляю ее обиды. Пришлось попросить Цюя-третьего продать мои новые часы, чтобы купить спиртного «дырявой туфле».
Я упросил ее сходить и позвонить откуда-нибудь в Гонконг нужному человеку. А это опять расходы.
Что будет, то будет, от судьбы не спрячешься. Дженни ушла звонить знакомому журналисту, а в это время во двор вошла девушка. Я вначале подумал, что к Цюю-третьему приехала родственница с континента. Они там все ходят в синей одежде, девушки подстрижены коротко. Но это оказалась Дин.
...Она плакала. У нее все тело в синяках. Оказывается, всех приехавших из Гонконга девушек встретили хунвэйбины. Прямо на улице стригли их, отрезали косы, «критиковали», срывая с них «заморские» одежды. Их просто ограбили. Дин еле вырвалась. Ее избили до синевы. Ей пришлось сразу уехать, а то бы на нее напялили «дурацкий колпак».
Она рассказывала, что делали с другими девчонками. Запирали в школе и насиловали. И это все называется «культурной революцией». У хунвэйбинов обрезки труб, самодельные пики и кинжалы. Ночами между ними происходят настоящие побоища. Они, как бандиты в Гонконге, делят власть за улицы, районы, города. Напали даже на военных, чтобы раздобыть оружие, но те встретили их огнем, многих убили, еще больше арестовали, будут «критиковать», значит, тоже изобьют или убьют. Молодые люди сошли с ума — бьют стариков и старших братьев.
38
Гунаньцзюй — китайская госбезопасность.