Я все больше и больше любила его и верила, что он тоже любит меня. Но эта ненавистная проблема стояла между нами. Если бы мы были страстными любовниками, над нами бы снисходительно посмеивались, потому что секреты нашей спальни касались всей Европы. Посланники ездили взад и вперед, из Версаля в Сардинию и Пруссию, а также в Австрию. На улицах о нас пели песенки: «Может он или не может?.. Есть у него или нет?..» Если причиной слабости моего мужа были какие-то сложности психологического порядка, то всего этого было вполне достаточно, чтобы он никогда не преодолел их.
Моя матушка то и дело повторяла, чтобы я информировала ее о своих делах во всех подробностях. Я должна была сообщать ей обо всем, что дофин сказал или сделал. Я должна была читать ее письма и, прочитав, сразу же сжигать. Для меня не было тайной, что меня окружали шпионы, и главным среди них был учитель моего мужа, герцог Вогийонский. Он был другом мадам Дюбарри. Однажды, когда мы были вдвоем с мужем, один из слуг, присутствовавший в комнате, внезапно распахнул дверь. За ней, согнувшись, стоял герцог. Очевидно, он подслушивал, приникнув ухом к замочной скважине. Возможно, слуга пытался предостеречь нас таким образом. Я заметила Луи, как это неприятно, что люди подслушивают у нас под дверью. Герцог Вогийонский был очень смущен и пробормотал какое-то извинение. Но я не думаю, что после этого Луи был о нем столь же высокого мнения, как прежде.
Однако не в моем характере было размышлять о том сложном положении, в котором я оказалась. Мне хотелось наслаждаться жизнью. Ничто я не любила так, как верховую езду. Но мне запрещали кататься на лошадях, потому что моя матушка опасалась, что подобного рода развлечения могут привести к бесплодию. Поэтому она и Мерси приняли решение попросить короля отдать приказ, запрещающий мне ездить верхом.
Это было для меня тяжелым ударом. Мне хотелось кричать во всеуслышание, что мне надоел французский двор, что я была так счастлива, когда скакала верхом, и ветер бил мне в лицо, и мои волосы не были стянуты этими ненавистными шпильками, которыми так мучил меня парикмахер!
Я пошла к королю и упрашивала его как только могла. Я называла его дорогим папой и рассказала ему, как несчастна из-за того, что мне не разрешают ездить верхом.
Он был в замешательстве. Мне следовало бы знать, что ситуации, подобные этой, раздражали его. Он терпеть не мог, когда его просили принять решение, которое могло кого-нибудь обидеть, в особенности хорошенькую девушку. Но он не показывал своего раздражения. Он расточал улыбки и сочувствие. Откуда мне было знать, что в душе ему глубоко безразличны мои детские проблемы и он мысленно желал в ту минуту, чтобы я находилась как можно дальше от него? Он положил руку мне на плечо и очень мягко объяснил мне, что моя матушка не желает, чтобы я ездила верхом. Неужели я не хочу доставить матушке удовольствие?
— О да, дорогой папа, конечно же, хочу… Но я больше не могу жить без верховой езды!
— Считается, что лошади слишком опасны, и я согласен с тем, что тебе не следует ездить на них.
Он поднял руки, и его лицо озарилось той очаровательной улыбкой, которая делала его столь прекрасным, несмотря на мешки под глазами и бесчисленные морщины.
— Но ведь, кажется, они ничего не говорили насчет ослов, — сказал он и принял решение: — На лошадях нельзя… Но можешь немного покататься на осле.
Итак, мне пришлось довольствоваться катанием на ослах. Я считала это унизительным для себя.
И все же однажды я вылетела из седла. На самом деле это была просто нелепая случайность. Осел стоял неподвижно, и я сидела на нем, расслабившись. Внезапно он круто повернулся, и следующее, что я поняла, было то, что я лежу на земле. Я нисколько не ушиблась, но мои слуги выглядели весьма обеспокоенными и поспешили ко мне. Я лежала и смеялась над ними:
— Не трогайте меня! Я нисколько не ушиблась. Меня даже не встряхнуло. Это просто глупейшее падение.
— Значит, вы не позволите нам помочь вам подняться?
— Конечно, нет. Вы должны позвать мадам Этикет! Видите ли, я не знаю точно, какие именно церемонии полагается соблюдать, когда дофина падает с осла.
Все засмеялись, и мы весело продолжали нашу верховую прогулку. Но, разумеется, об этом случае кто-то доложил. Моя матушка обо всем узнала и была очень обижена на меня из-за того, что я ездила верхом, тем более на осле! Теперь я знаю, что она опасалась потерять свое влияние на меня. Но с ее стороны это не было просто стремлением властвовать надо мной. Дело в том, что она хорошо знала особенности характера своей дочери и испытывала ужасный страх, думая о том, что могло со мной случиться. Для нее я была невинным ягненком среди французских волков. И она была как обычно права.
Матушка писала мне:
«Я узнала, что ты ездишь верхом на осле. Я уже говорила тебе, что не питаю любви к верховой езде. Это не только испортит твой цвет лица и фигуру, но может принести тебе гораздо больший вред».
Читая это письмо, я раскаивалась в том, что огорчила ее, и поклялась, что не буду больше ездить верхом до тех пор, пока она мне не разрешит. Это случится, думала я, когда я стану немного постарше, когда буду настоящей женой и докажу, что могу рожать детей. Опять все сводится к этому! Но вскоре я забыла об этом и уже через несколько дней снова отправилась на прогулку на своем осле.
Я часто виделась с тетушками, которые сильно влияли на меня. Аделаида всегда на кого-то злилась. Ей нужен был только повод, чтобы ринуться в бой, и она подолгу обсуждала любые, даже самые незначительные дела. Главной ее мишенью была мадам Дюбарри. Но когда она узнала, что мне запретили ездить на лошадях, то переключила свое внимание на эту проблему.
— Это просто нелепо, — заявила она. — Не ездить на лошадях! Все должны ездить верхом! Осел — для дофины Франции! Какое оскорбление!
Виктория кивнула, а через несколько секунд — и София.
— Всем виной происки наших врагов, — мрачно сказала Аделаида.
Я уже собиралась было возразить, признавшись, что запретил мне ездить верхом не кто иная, как моя матушка, а Мерси и король только поддержали ее. Вряд ли их можно было назвать моими врагами. Но Аделаида никогда не слушала никаких доводов, если у нее был предлог для борьбы. Со мной нельзя плохо обращаться, говорила она. Меня нельзя унижать! Она и ее сестры будут моими защитниками. У нее уже есть план.
Этот план заключался в следующем. Я должна была как обычно выехать на прогулку на моем осле. Тетушки пошлют ко мне конюшего с лошадью, и я встречусь с ним в условленном месте. Потом я слезу с осла, сяду на лошадь, покатаюсь верхом и вернусь на то же самое место, где меня будет ждать мой осел. Затем я сяду на него и поеду обратно во дворец. Все было очень просто.
— Мы их всех перехитрим, — победоносно крикнула Аделаида.
Я заколебалась.
— Это не понравится моей матушке.
— А как она узнает об этом?
— Все равно, я не хочу идти против ее желания.
— Она далеко отсюда, в Вене. Кроме того, она не знает, что ты, катаясь верхом на осле, служишь здесь объектом насмешек.
Они наконец убедили меня, и мы долго перешептывались с заговорщицким видом. В положенное время я выехала на прогулку в сопровождении некоторых моих слуг и встретилась с конюшим, который ждал меня с лошадью. Все были сильно напуганы, потому что знали, что сам король, а также моя матушка запретили мне ездить верхом. Мне вдруг стало стыдно. Я дала согласие не ездить рысью и галопом, а только шагом, и что при этом конюший будет вести лошадь на поводу.
Но, когда я в самом деле снова оказалась верхом на лошади, меня охватила такая радость! Я забыла о том, что веду себя неправильно, и смеялась до слез, представляя себе, какое выражение лица было бы у Мерси, если бы он мог видеть меня в тот момент.
Я сказала об этом одному из моих слуг, и все они стали смеяться вместе со мной. Было так весело! Потом мы поехали обратно, к тому месту, где один из слуг ждал меня с ослом, и я торжественно вернулась на нем обратно во дворец. Тем временем конюший ускакал на лошади.