Когда матушка написала мне, что это, может быть, даже к лучшему, что все происходит именно так, потому что «мы оба еще очень молоды», я почувствовала, что могу на время выбросить эту проблему из головы и наслаждаться жизнью, насколько это возможно.
При дворе был еще один человек, который был моим другом. Это был герцог Шуазельский. Он страстно желал, чтобы мой брак был успешным, потому что именно он его устроил. К моему несчастью, я приехала во Францию в то время, когда его власть уже клонилась к закату. Герцог мог бы оказаться мне так же полезен, как и Мерси, к тому же он был гораздо более могущественным, поскольку занимал пост главного королевского министра. Его можно было назвать даже несколько уродливым, но это было очаровательное уродство. Да, он был очарователен, и я была в восторге от него с той самой минуты, когда мы впервые встретились. Матушка говорила, что я могу доверять ему, потому что он был другом Австрии, и это еще больше привлекало меня в нем. Но теперь он был в немилости. Мадемуазель Жене рассказывала мне, что герцог сделался другом мадам де Помпадур, но при этом недооценил могущество мадам Дюбарри. Это и стало одной из причин его падения.
Хотя вначале я нашла мадам Дюбарри очаровательной, теперь я чисто по-детски испытывала к ней отвращение из-за того, что король позволил ей присутствовать на том моем первом семейном ужине. Ведь, по словам Мерси, это было оскорбительно для меня. Я писала матушке: «Она глупая и дерзкая женщина!» Я полагала, что, зная о том, чем эта женщина занимается при дворе, матушка будет считать мое отношение к ней правильным.
«Не вмешивайся в политику и не лезь в дела, которые тебя не касаются…» — ответила мне матушка. Тогда я не поняла, что она имела в виду мадам Дюбарри. Как и многие другие важные вещи, это замечание прошло мимо моего сознания. Я не хотела вмешиваться в политику. Это было выше моих возможностей. Я хотела только наслаждаться жизнью. Мне хотелось посмотреть Париж, но мне не позволяли сделать это до тех пор, пока я не смогу поехать туда официально. Такой важный вопрос нужно было рассмотреть со всех сторон, прежде чем начать действовать. «Этикет!» — тяжело вздыхала я.
— Я хотела бы по крайней мере держать здесь двух моих собак, которых можно привезти из Вены, — как-то сказала я Мерси.
— У вас уже есть две собаки, — строго ответил он.
— Да, конечно, но я так люблю именно тех, да и они будут тосковать по мне там, в Вене! Маленький мопс будет очень скучать, я точно знаю. Пожалуйста, попросите, чтобы его прислали мне сюда!
Он хотел отказать мне, но не смог открыто пойти против моих желаний. Я получила четырех своих собак. Когда щенков привезли, я захотела, чтобы их было еще больше, и уже не расставалась с ними, хотя Мерси намекал, что на их нечистоплотность в вычищенных до блеска апартаментах Версаля будут смотреть неодобрительно.
В течение тех первых недель герцог Шуазельский часто навещал меня и также говорил о том, как мне следует вести себя с королем.
— Будь серьезна и естественна, — предупреждал он, — и не веди себя как ребенок, хотя его величество, конечно, вовсе не ожидает от тебя осведомленности в сфере политики.
Я ответила, что меня это радует, и сообщила ему о неприязни, которую питала к мадам Дюбарри.
— Не выношу ее глупую манеру шепелявить, — призналась, — Кажется, она возомнила себя самой важной дамой при дворе. Встречаясь с ней, я всегда смотрю сквозь нее, как будто бы ее вовсе нет. Тем не менее она всегда смотрит в мою сторону с надеждой, как будто умоляя меня поговорить с ней.
Мсье Шуазельский засмеялся и сказал, что она, вполне естественно, хочет показать, будто дружна с дофиной.
— Ей не удастся добиться моего расположения, — возразила я. Это было как раз то, что мсье Шуазельский желал услышать от меня, и я решила, что так и буду вести себя впредь.
Милый мсье де Шуазель! Он был такой очаровательный и в то же время такой искренний во всем, что касалось меня. Уверена, что, если бы он мог оставаться рядом со мной, я была бы спасена от многих безрассудных поступков.
Когда я прибыла во Францию, эта отвратительная Дюбарри уже стала центром партии, члены которой называли себя баррианцами. Среди них были некоторые из самых влиятельных министров: такие, как герцоги Эгийонский, Вогийонский и Ришелье. Все они были врагами герцога Шуазельского и добивались его смещения. В конце концов им это удалось. Они обвинили его в неудачах Семилетней войны, начавшейся в год моего рождения. Моя страна тоже участвовала в этой войне. Его обвинили также в потере французских колоний, перешедших к Англии. В чем только его не обвиняли! Впоследствии я поняла, что задуманный им брак дофина Франции с представительницей австрийской династии был с его стороны своего рода попыткой восстановить свое влияние. Должно быть, во время тех наших встреч он был очень обеспокоен, однако не показывал этого. Герцог был одним из самых веселых людей, которых я знала.
Когда он получил от короля «lettre de cachet»[27], извещавший о его высылке в родовой замок в Шантлу, это было ужасным ударом для меня. Все произошло так неожиданно, в Сочельник, накануне Рождества. Герцог Шуазельский просто исчез, и я не могла поверить, что он уехал. Было так грустно потерять друга! В то же время меня поразило, как быстро, я бы даже сказала внезапно, злой рок может настичь человека. Особенно меня обидело отношение Мерси к герцогу.
— Он сам навлек на себя немилость своей неосмотрительностью, — сказал Мерси. — Я был бы удивлен, если бы он оставался у власти еще долгое время. Будем надеяться, что его преемник окажется более осторожным и не станет вмешиваться в дела, непосредственно его не касающиеся.
— Но ведь он наш друг! — в ужасе вскрикнула я.
— Теперь он совершенно бесполезен для нас, — цинично ответил Мерси.
Я была очень задета этим и огорчена. Время от времени до нас доходили слухи о герцоге. Он жил в Шантлу в большой роскоши и посылал оттуда скабрезные chansons[28] о мадам Дюбарри, которую считал своим главным врагом. Она постоянно находила в своих апартаментах клочки бумаги, исписанные непристойными стихами. Но Дюбарри лишь посмеивалась над ними, и от этого литературные опусы герцога, казалось, теряли всю свою остроту.
Я продолжала получать вести из Вены. Каждый раз, когда мне вручали письмо от матушки, я дрожала. Что же это я делаю, писала матушка. Я больше не ношу свой корсет, этот ненавистный corps de balein[29], который вынуждал меня сидеть совершенно прямо и причинял множество неудобств. Матушка уверяла, что мне необходимо носить его, особенно сейчас, ибо я должна всегда отдавать себе отчет в том, как я выгляжу. Французы очень чувствительны к внешнему виду, и я постоянно должна думать о том, как понравиться моему мужу. По поводу моих отношений с мужем я постоянно встречала в ее письмах намеки. Например, она писала:
«Тебе не следует слишком спешить, потому что от этого он будет себя чувствовать еще более неловко, что, в свою очередь, только осложнит дело».
Однажды она написала:
«Не принимай любые разочарования слишком близко к сердцу. Не показывай его. Никогда не будь сварливой. Будь мягкой, но ни в коем случае не будь излишне требовательной.
Лаская мужа, проявляй сдержанность. Если ты выкажешь нетерпение, то только навредишь этим».
Кажется, не только французский двор, но и все дворы Европы обсуждали неспособность дофина выполнять свои супружеские обязанности. Говорили, что он импотент и что, если даже такая привлекательная девушка, как я, не может возбудить его, значит, дело безнадежно.
Все это ужасно смущало нас обоих. Я цеплялась за свою наивность, стараясь делать вид, что ничего не понимаю, даже тогда, когда в действительности я все прекрасно понимала. Я играла с моими собаками, танцевала, когда представлялась возможность, и пыталась притворяться, что не вижу в нашем браке ничего необычного. Мой муж избрал другую форму поведения, которая заключалась в том, чтобы притворяться безразличным ко всему, хотя я знаю, что на самом деле все было совсем не так. Он защищался, прикидываясь скучающим, или закрывался со своими друзьями — слесарем и строителями. Он ездил на охоту, когда представлялась возможность, и ел очень усердно — как будто, кроме этого, его ничто не интересовало. Но я поняла, что он чувствовал себя так же неловко, как и я, может быть, даже еще хуже — потому что он был более серьезным человеком и, кроме того, во всем виноват был в конечном счете он. В течение прошедших месяцев он всячески пытался показать мне, как страдает от того, что не может быть хорошим мужем. Он часто старался доставить мне хоть какую-нибудь радость и, несмотря на то, что его вкусы были полностью противоположны моим, никогда не пытался препятствовать мне делать, что я хочу.