Как-то раз у него было легкое недомогание из-за того, что он слишком много съел за столом. Он вообще ел много, потому что обычно возвращался с охоты или из мастерской очень голодным. После этого дофин стал спать в отдельной комнате, чтобы не беспокоить меня. Об этом сразу же стало известно всем и вызвало удивление у одних и ужас у других. Меня очень смущало, что все наблюдали за нами и каждое наше действие всевозможным образом комментировалось и интерпретировалось и часто истолковывалось неправильно. Для чувствительного юноши, знающего обо всем этом, положение и в самом деле было довольно щекотливым.
Несмотря на все это, наша любовь с каждым днем все усиливалась. Мой муж больше не отворачивался от меня. Иногда он брал мою руку и целовал ее, а иногда даже целовал меня в щеку. Я как-то спросила его, не разочарован ли он во мне, и в ответ услышала, что, наоборот, очень даже доволен.
Однажды он сказал:
— Не думай, что я невежда в вопросах супружеских обязанностей. Я докажу тебе это… Скоро докажу!
Я была взволнованна. Кажется, скоро все будет в порядке. Надо только подождать. Мы оба и вправду были еще слишком молоды.
И мое ожидание было вознаграждено. Как-то раз, когда я собиралась навестить тетушек, мы с мужем были одни в своих апартаментах, и он шепнул мне:
— Сегодня ночью я снова буду спать в нашей постели.
Я удивленно посмотрела на него. Он в своей обычной неуклюжей манере взял мою руку и с неподдельной нежностью поцеловал ее. Я спросила его:
— Луи… Я тебе хоть немного нравлюсь?
— Как ты можешь сомневаться в этом? Я искренне люблю тебя и еще больше уважаю! — сказал он.
Хотя это еще не было страстным признанием любящего мужчины, но все же он никогда еще не был так близок к этому, как в тот миг. Я пошла к тетушкам в состоянии глубокого волнения, что было очень глупо с моей стороны, так как они сразу же поняли, что что-то произошло.
— Ты только что оставила бедного Берри. Что-нибудь случилось? — спросила Аделаида.
— Сегодня ночью он будет спать со мной!
Аделаида обняла меня, а Виктория и Софи смотрели на меня испуганно.
— Да, он только что сказал мне об этом, — победоносно объявила я.
— Совсем скоро ты сообщишь нам волнующую новость. Я уверена в этом! — с лукавым видом сказала Аделаида.
— Надеюсь. О, как я надеюсь на это!
До чего я была глупа! День еще не успел подойти к концу, а эта новость распространилась уже по всему двору. «Дофин собирается спать с дофиной! Сегодня ночью!» Все эти циничные придворные вроде старого roue[34] Ришелье, заключали пари по поводу успеха нашей встречи. Отовсюду слышался шепот: «Будет он или не будет?..» Но хуже всего было то, что Аделаида вызвала Луи в свои апартаменты, так как намеревалась дать ему «совет».
В ту ночь я лежала и ждала моего мужа. Но он так и не появился. Меня это нисколько не удивило. Моя безрассудная болтливость все испортила.
Хотя эта проблема теперь вызывала у всех самое серьезное беспокойство, я сомневаюсь, чтобы король когда-нибудь взялся за это дело, если бы не моя матушка. Она постоянно писала ему письма и умоляла сделать что-нибудь. «Необходимо открыть всю правду о дофине, и, если существует хоть какое-то средство, которое может ему помочь, его нужно отыскать», — писала она.
Уступив настойчивым домогательствам моей матушки, король послал за моим мужем, и они долго совещались. Наконец Луи согласился подвергнуться осмотру королевского доктора, мсье Лассона. Доктор сообщил, что неспособность дофина выполнять свой супружеский долг объясняется не чем иным, как физическим недостатком, который можно устранить с помощью скальпеля. Если дофин согласится подвергнуться этой операции, все будет в порядке.
Все обсуждали предстоящую операцию, но Луи не говорил, согласен он на нее или нет. Мы с ним спали в одной кровати, и он вел себя как любовник. Однако наша близость не могла достичь той кульминационной точки, к которой мы оба так страстно стремились, и через некоторое время мы оба начинали чувствовать себя измученными и униженными.
Об операции больше никто не говорил. Король лишь пожимал плечами, решение должен был принимать сам Луи. Мне стало ясно, что он не желал делать операцию, потому что отчаянно пытался доказать, что совершенно в ней не нуждается. Но на самом деле она была ему необходима.
Я не могу понять, почему он тогда не согласился на операцию, ведь моего мужа, безусловно, никак нельзя было назвать трусом. Я предполагаю, что причина заключалась в том, что вся эта суета вокруг нас надоела ему так же, как и мне. Если бы мы были самой обыкновенной супружеской парой, мы бы очень быстро разрешили эту проблему. Но мы были дофином и дофиной Франции. Его импотенция была предметом обсуждения как при дворе, так и в армии. Наших самых приближенных слуг постоянно обо всем расспрашивали. Когда мы узнали, что испанский посол подкупил одну из наших служанок при спальне, чтобы она осмотрела простыни и сообщила ему об их состоянии, это было последней каплей, переполнившей чашу терпения. Хотя мы продолжали спать в одной постели, Луи стал рано ложиться и обычно уже спал, когда я входила в спальню. Утром, когда я просыпалась, то обнаруживала, что он уже ушел.
Итак, все шло по-прежнему. Между тем я постоянно получала письма от матушки, которую унизительность моего положения беспокоила гораздо больше, чем меня саму.
Когда пошел второй год моего замужества, возникла новая проблема, заставившая всех забыть о трагедиях нашей спальни.
Мое неприятие мадам Дюбарри началось с тех пор, как тетушки рассказали мне об ее истинном положении при дворе. Тогда я еще не понимала, что мне следует быть благоразумной и заключить союз с ней, а не с тетушками, которые, как выяснилось позже, с самого начала негодовали по поводу моего приезда — но я то об этом ничего тогда не знала! К тому же они были категорически против союза с Австрией и, таким образом, на самом деле никак не могли считаться моими настоящими друзьями. В то же время эта женщина из народа обладала добрым сердцем. Правда, она вела себя несколько вульгарно. Но могла ли она быть другой? И хотя наш брак с дофином устроил Шуазель, являвшейся врагом мадам Дюбарри, по отношению ко мне она не испытывала никакой враждебности. Если бы я вела себя хотя бы немного дружелюбнее по отношению к ней, она вернула бы мне мою дружбу сторицей. Но я была глупа и, подстрекаемая тетушками, продолжала игнорировать ее. Пользуясь своими способностями к подражанию, я часто изображала сценки, передразнивая ее. Эти сценки были очень забавны, но о них, конечно, докладывали ей. Утрируя ее недостатки, я изображала ее манерность, ее вульгарный смех, ее глупую привычку шепелявить. Получалось ужасно смешно.
Теперь я сожалею об этом, но тогда мне не приходило в голову, что она, должно быть, была умнее меня, раз сумела с парижских улиц подняться до господствующего положения при дворе. Король любил ее до безумия. Он позволял ей садиться на ручку его кресла на заседаниях совета, вырывать у него из рук бумаги, требуя его внимания, и называть его «Франция» в самой развязной и фамильярной манере. Он находил все это очень забавным и, если кто-нибудь критиковал ее, говорил: «Она так прелестна и так нравится мне! Этого для вас должно быть достаточно». И все поняли, что, если они хотят сохранить благосклонность короля, им придется угождать мадам Дюбарри. Но я и без того пользовалась его благосклонностью. Мне не нужно было соответствовать обычным стандартам — так, по крайней мере, я тогда думала. В связи с этим я решила, что никогда не буду искать дружбы уличной женщины, даже если она любовница самого короля, и вела себя так, словно ее не существовало вовсе. Часто она искала возможность представиться мне. Но она не могла заговорить со мной, пока я сама не заговорю с ней первой, — это было запрещено правилами этикета, а перед этикетом даже она вынуждена была преклонять колени. Итак, я каждый раз игнорировала ее.
34
Пройдоха (фр.).