Блины
Кучу больших рогачей, круторогих в обхвате, раздвинув,
Чапельник цепкий взяла баба: пекутся блины;
В липовой кадке опара, туда и ныряет половник;
Смазана маслом, шипит жаркая сковорода.
Шлепнется тесто ноздристым, прилипчивым комом в середку
И, разойдясь по краям, круг весь займет на огне.
Полымя бок зарумянит, а чапельник сунется в печку, —
Чтобы тот блин не сгорел, вынуть его на шесток.
Нож с деревянною ручкой, скользнувши под испод немедля,
Блин на весу обернет, снова тот сунут на жар.
Вот и испекся. А вышел красавцем, с двойною сережкой,
Пышен, поджарист, румян, коркой, как хворост, хрустит.
Целую стопку сложила в тарелку таких же стряпуха,
После на стол подала к ним из пера помазок,
В масло топленое в чашке его обмакнуть не забыла.
Коли ты в гости пришел, тут же садись и за стол.
Мажь, не жалеючи сдобы: еда ведь на редкость какая!
Блин и другой закусив, добрую бабу хвали.
Печка
Печку Анисья с утра протопила и, жар загребая,
Старым гусиным крылом золу с загнетки смела.
Стукнула жестью заслонки, заботливо под посмотрела,
Щи, в чугуне прокипев, преют капустным листом,
Каша в горшке разварилась и коркой поджаренной вспухла,
В плошке свинины кусок салом избу продушил.
Пыл от углей сберегая, Анисья завесила тряпкой
Печку с чела, рогачи кряду поставила все,
А кочергою баран заслонила и сунула вьюшки,
Чтобы тепло по трубе только до борова шло.
Кончив дела и махотки обсохнуть засунув в печурки,
На печь полезла сама старые кости погреть,
Кофту на средний кирпич от ожога под тело постлала,
С теплой поддевкой затем долго возилась она,
После решила и ею накрыться совсем с головою,
Сонная дрема верней в эдаком разе возьмет.
Сход
В било, в чугунную доску, колотит мужик деревяшкой.
Знак он народу дает, чтоб собирался на сход.
Только что стадо прогнали, и утро за крышами рдеет,
Осени ясной пора, бабьего лета конец.
Звон услыхавши железный, идут мужики и степенно
Речи ведут меж собой; ладно ль с уборкой полей.
Все собрались: Николай, Тимофей, Адриан, Пантелеймон,
Яков Баширов, Мысев, Пронин, Брызгалин Кузьма,
Стенька Вавилов, Терехин Василий, Максим Агафонов,
Трое Иванов, Петра два и Гришин Егор.
Важное дело они обсудить порешили на нынче:
Можно ли стадо пускать на озимя или нет.
Первым сказал Адриан, рыжеватый мужик, со штаниной
В частых заплатах, в лаптях: «Озимь-то в былку пошла, —
Коль не запустим скотину, без хлеба весь год насидимся,
Вот мое слово: велеть, чтобы не медлил пастух.
Я-то ему говорил, а пастух мне ответил: «Ты скажешь,
Сделаю я, а весь мир мне по загривку и даст».
Мешкать не следует, братцы», – тем речь Адриан и закончил,
Сел на завалень, свернул тут же цигарку и ждал.
«Правда! – то Пантелеймон вступился, мужик тороватый,
С черной большой бородой, в валенках и в зипуне: —
Только б коровы кормов не объелись, следить непременно,
Лошадь ведь жвачку жует, та же глотает в живот».
«Да постеречь не мешало б, – из кучки откликнулся Пронин, —
На озимях лошадей, чтоб не ушли далеко».
«Вот уж с неделю в Баракове скот весь по озимям ходит, —
Молвил старик Тимофей, дед всей деревни он был. —
Прежде и мы запускали, случалось, себя не корили, —
После бывал урожай: конный не виден во ржах».
Стенька Вавилов прибавил: «Как войлок озими стали,
Выросли в дождь и тепло, в пору косою косить».
«Братцы, пускать и решим, – рассудил Николай, – для работы
Сходное время стоит, зря не годится терять».
Крепко надвинув шапки на лоб, мужики разошлися:
Надо картошку копать иль молотить на гумне,
Бревна тотчас опустели у двери Мысева амбара,
Било покойно висит, случая нового ждет.
Бабка Сентябриха
Бабка Сентябриха до грибов охоча,
Только листик липы глянет золотым,
Над трубой в деревне не повиснет дым,
Подобрав подол (так росы не намочат),
Бабка в лес плетется с кузовом пустым.
Как сморчок по виду бабка Сентябриха,
Кожица желтее восковой свечи,
Полем над старухой каркают грачи,
Только бор зеленый встренет гостью тихо,
Ей под лапоть кинет вороха парчи.
У корней средь моха грузди и совики,
Розовых волвенок тесная семья.
Белый гриб покажет желтые края
Испода, как масло. Рядом, невелики,
Боровик-малина и валуй-скуфья.
Бабка Сентябриха все сберет. Поганку
Палкой поколотит, ворохнет листок.
Так и есть: глядится молодой груздок!
Видно, нынче утром вылез спозаранку.
Бабка тут и шамкнет: «Ну, иди, милок!»
Обойдет по лесу бабка все овраги,
Ей давно грибные ведомы места,
У какого корня, или у куста,
Или у побитой грозами коряги
Гриб родится, – чует бабка неспроста.
Оттого и нынче бабка с божьим даром,
Сбор листом накрыла. До дому идет.
В поле – бабье лето. Паутины лёт.
Бабка, чтоб добычи не терять задаром,
Кузов обернула задом наперед.
Хозяин
Двор белый как ладонь, светло, и все видать.
Ночь месячна в звездах, горит снег хрусталями,
Бежит от месяца тень робкая, как тать,
От перекладины ложится костылями.
Спи, старый хрыч! Пора свой двор прибрать!
И домовой кряхтит, нагнувшись над лаптями.
Овцам бросает сноп (чтоб мягче было спать),
Коровам чешет шерсть корузлыми ногтями.
Под лаской нежною скотине сладко млеть,
Сощуривши глаза, размеренно сопеть,
А домовой в дозор уходит за ворота.
Все старому нужда, все старому забота:
Где сторожит беда? Не видно ли волков?
И, руку козырьком, глядит в простор снегов.